775 СОЧИНЕШЯ Н. К МИХАЙЛОВСКАГО. 77& стараго рогоносца, объѣдающагося устрицами, и исторія братьевъ Земганно: все перемелется жерновами экспериментальнаго романа и изо всего мука выйдетъ. Такая распущенность въ выборѣ предметовъ художественнаго воспроизведенія, разумѣется, отнюдь не выкупается тщательностью, съ которою экспериментаторы изучаютъ разъ намѣченный предмета. Во всякомъ случаѣ, каковы бы ни были познанія въ этомъ родѣ и хотя бы, напримѣръ, Гонкуръ, для вящшаго изученія гимнастики, самъ кувыркался на трапеціи и надѣвадъ клоунскій парикъ— о «научномъ знаніи человѣка» тутъ серьезнаго разговора быть не можетъ. Но если толки экспериментаторовъ о добываемомъ ими научномъ знаніи представляіотъ просто блягу, пустословіе, то не обнаруживаютъ-ли, по крайней мѣрѣ, наши романисты того болѣе скромнаго, но болѣе приличествующаго искусству знанія человѣческаго сердца, которое выражается сильнымъ вліяніемъ на читателя? Севі зеіоп, какъ говорить французы. Вѣдь и клоунъ удачнымъ, то-есть хохотъ вызывающимъ фарсомъ показываетъ, что онъ знаетъ человѣческое сердце или, по крайней мѣрѣ, сердце посѣтителей цирка. Если поэтому, напримѣръ. Зола, въ вышепомянутомъ разсказѣ объ устрицахъ, старомъ мужѣ и молодой женѣ, разсчитывалъ вызвать въ читателѣ улыбку да кое-какіе скабрезные помыслы, то онъ, вѣроятно, достигъ своей цѣли и тѣмъ самьшъ показалъ, что знаетъ человѣческое сердце. Однако, это знаніе таково, что о немъ приличнѣе сказать: вотъ человѣкъ, который знаетъ, гдѣ раки зиыуютъ. Въ этомі смыслѣ какой-нибудь Бело съ своей «Огненной женщиной» долженъ быть иоставленъ гораздо выше Зола. Не объ этомъ, разумѣется, знаніи рѣчь идетъ. Мы знаемъ, что, Напримѣръ, Жоржъ Зандъ, каковы бы ни были въ другихъ отношеніяхъ ея талантъ й поэтическая манера, умѣла съ такой силою предъявлять, «объективировать» свое задушевное, что оно становилось вмѣстѣ съ тѣмъ задушевнымъ многаго множества читателей и читательницъ. Конечно, это зависѣло не только отъ глубокой вѣры автора въ это свое задушевное, а и отъ тонкаго знанія струнъ, который надо затрогивать въ душѣ читателя, чтобы произвести впечатлѣніѳ. Такъ вотъ любопытно было бы знать, въ какой мѣрѣ обладаютъ «экспериментаторы» этимъ знаніемъ. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что «Братья Земганно» —одно изъ самыхъ задушевныхъ произведеній экспериментальной шкоды вообще и Гонкура въ особенности. Но пусть же читатель, отрѣшившись отъ внѣшняго интереса фабулы романа, попробуетъ опредѣлить, какое впечатлѣніе онъ вынесъ изъ. этой трогательной исторіи двухъ клоуновъ. Всѣ люди, всѣ человѣки, въ томъ числѣ и клоуны. И площадному гаеру не чужда возможность страшной, потрясающей драмы, и гиманастъ можетъ являть образцы высокаго. А тутъ Гонкуръ еще всѣми силами старается внушить намъ уваженіе къ героямъ, не только украшая ихъ достоинствами ума и сердца, но возводя еще ихъ въ санъ. художниковъ. Что же выходитъ на дѣлѣ?- Какого эффекта достигаетъ авторъ? Напримѣръ, этотъ геніальный Джіанни, который въ каждую свободную минуту вертитъ стулья и ставитъ бутылки вверхъ дномъ, —развѣ это, въ концѣ концовъ, не уморительнѣйшая фигура, способная возбудить только смѣхъ? Гонкуръ выбивается изъ силъ, чтобы возбудить сочувствіе къ Джіанни, сидящему въ, позѣ мыслителя, изобрѣтателя, пожираемаго своею идеей, но никакъ не удается автору вселить въ читателя свое собственное отношеніе къ честолюбивому акробату, и дажекогда этотъ человѣкъ предается одиночнойи тайной «черезголовицѣ> и затѣмъ въ порывѣ самоотверженія, отказывается отъ любимаго искусства —насъ разбираетъ всетакитолько смѣхъ и смѣхъ. А когда Нелло ломается передъ Томпкинсъ и, напримѣръ,. «на одной изъ своихъ вывороченныхъ ногъ, точно на гитатрѣ, исполняетъ передъ красавицей любовный романсъ>, такъ это выходитъ не только не художественно, какъ. думаетъ Гонкуръ, а просто на просто омерзительно. А, между тѣмъ, Гонкуръ, безъ сомнѣнія, —- человѣкъ талантливый. Почему же его невывозитъ ни талантъ, ни тщательность работы? Потому, что онъ самъ —акробатъ, потому, что онъ относится къ своему дѣлу совершенно такъ- же, какъ относится добросовѣтный гимнастъ, вродѣ Джіанни, къ своему. Онъ въ сущности совершенно правъ,. когда воплощаетъ свою собственную и брата, своего, Жюля, жизнь въ формѣ жизни братьевъ Земганно. Въ принципѣ, это—кощунство, поруганіе и оплеваніе поэзіи, но для «экспериментаторовъ» это —не кощунство^ а наивная правда. Со стороны, однако, такое уподобленіе поэзіи и ремесла клоуновъ, остается всетаки смѣшнымъ или возмутительнымъ. Смѣшно или возмутительно не то, чтогерои романа—акробаты, что они мечтаютъ, о славѣ, любятъ, самоотвергаются. Все это въ порядкѣ вещей. И даже въ «Братьяхъ Земганно» можно найти два-три эпизода.^ въ которыхъ акробаты, являясь героямидрамы, не возбуждаютъ, однако, ни смѣха, ни негодованія. Но эти эпизоды не касаются главныхъ дѣйствующихъ лицъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4