771 СОЧИНЕШЯ П. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 772 ное сочувствіѳ, не тогда, разумѣется, когда передъ началомъ и посдѣ окопчаыія <тура> дѣлаетъ безобразный традиціонный жестъ < ручкой», а когда рискуетъ жизнью единственно для того, чтобы доставить праздной толнѣ нѣсколько мгновеній жестокаго удовольствія, состоящаго въ напряженномъ состояніи нервовъ. Но нѣтъ, кажется, надобности распространяться о томъ, что и онъ служитъ самымъ низменнымъ инстинктамъ зрителей. Нѣтъ поэтому ничего удивительнаго, если сказать художнику, что онъ клоунъ или акробатъ, значило до сихъ поръ нанести ему тяжкую обиду. Но вотъ одинъ изъ самыхъ видныхъ оксперпментаторовъ» переворачиваетъ все это наизнанку. И это гораздо характернѣе для школы, чѣмъ всѣ якобы ученыя разсужденія Эмиля Зола. Это — только неудачныя попытки ощупью искомаго теоретическаго оправданія, даже простая блага; а то само разумѣніе цѣлей и задачъ искусства, разумѣніе, жпвьемъ, въ дѣйствіи. Читатель замѣтилъ, можетъ быть, что изъ всего громаднаго арсенала іновѣйшихъ наукъ» Зола упоминаетъ только законы наслѣдственности и вліянія среды. Это объясняется очень просто. Когда-то, еще отнюдь не помышляя стать въ ряды «научныхъ» дѣятелей, Зола задумалъ серію романовъ подъ общимъ заглавіемъ сРугонъМакары». Задача была въ томъ, чтобы изобразить исторію семейства, отпрыски котораго попадаютъ въ различныя условія, но сохраняютъ всетаки нѣчто родственное. Точнѣе говоря, это была не задача—задачей она стала уже потомъ —а пустая рамка, но рамка чрезвычайно удобная, въ которую ловкій романистъ можетъ вставить рядъ картинъ, имѣющихъ для читателя непрерывный и притомъ двойной интересъ новизны и стараго знакомства. Въ качествѣ рамки она уже не разъ и употреблялась романистами (напримѣръ, Евгеніемъ Сю), но, какъ и всякая рамка, она не предопредѣляла содержанія романа. Вставивъ въ нее нѣсколько талантливо написанныхъ картинъ изъ временъ второй имперіи, тогда всѣхъ занимавшей своимъ безпримѣрнымъ паденіемъ, Зола имѣлъ успѣхъ. Успѣхъ, кромѣ извѣстнаго таланта автора, обусловливался еще тщательностью работы. Этпмъ, надо отдать справедливость «экспериментаторамъ», всѣ они болѣе или менѣе отличаются, и можно удивляться, напримѣръ, въ <Братьяхъ Земганно», массѣ труда и времени, которую Гонкуръ долженъ былъ затратить на изученіе акробатической техники. Но вотъ, по мѣрѣ того, какъ росъ успѣхъ Эмиля Зола, онъ и самъ все росъ въ своихъ собственныхъ глазахъ и, наконецъ, въ одинъ прекрасный день, возмнилъ, что онъ призванъ сдѣлать совершенно противоестественное и не логичное превращеніе искусства въ науку. Какъ тотъ мольеровскій герой, который не зналъ, что онъ всю жизнь говорить прозой, Зола не зналъ, что онъ въ «РугонъМакарахъ> примѣняетъ законы наслѣдственности и вліянія среды. А когда узналъ, то съ большою рѣшитедьностью и во всеуслышаніе объявилъ, что изо лба его фиговое дерево произрастаетъ. И въ самомъ дѣлѣ, это было фиговое дерево; то-есть нѣчто такое, чему законами природы отведено свое мѣсто, съ которымъ лобъ художника не нмѣетъ ничего общаго. Зола былъ бы совершенно правъ, если бы объявилъ, что въ устройствѣ рамки для <Ругонъ-Макаровъ> намѣренъ держаться «новѣйшихъ наукъ», которыя, дескать, я и буду изучать. Оставаясь въ предѣлахъ законовъ наслѣдственности, отчего художнику не примѣнить къ своимъ дѣйствующимъ лицамъ законъ, напримѣръ, атавизма, то-есть, отчего ему не вложить въ правнука характерныхъ чертъ прадѣда, видоизмѣнивъ ихъ согласно условіямъ времени и мѣста? Дѣло очень законное п, главное, очень простое, слишкомъ простое, чтобы по поводу его колебать небо и землю и толковать о переворотѣ въ искусствѣ. Но Зола не говоритъ, что онъ на • мѣренъ только усвоить истины с новѣйшихъ наукъ» и утилизировать ихъ въ романѣ іш мѣрѣ силъ и умѣнья. Онъ утверждаетъ, что «экспериментаторы» создадутъ и создают ь < научное знаніе» при посредствѣ < опыта». Это —чистый вздоръ, разумѣется, чистая бляга, не пмѣющая никакого прямаго вліянія на дѣйствительный ходъ творчества «экспериментаторовъ». Рамка, сплетенная на основаніи законовъ наслѣдственности и вліянія среды, остается рамкой, а картина въ нее вставляется та, которую тотъ или другой экспериментаторъ можетъ написать при своемъ умственномъ и нравственномъ развитіи и при своей наблюдательности и талантѣ. Но бляга можетъ имѣть большое и совсѣмъ нехорошее косвенное вліяніе. Возьмем ь хоть бы тѣ же законы наслѣдственности п представимъ себѣ, что три художника. А, В и С, рѣшили ими воспользоваться въ романѣ. Нри этомъ первые двое, не имѣя между собой ничего общаго по своимъ нравственнымъ и политическимъ идеаламъ, сходятся въ томъ, что берутъ законы наслѣдственности только для опредѣленія рамки романа, послѣдній же- хочетъ ихъ утилизировать въ качествѣ содержанія, въ качествѣ непосредственной задачи романа. Л—наивный республиканецъ. Сообразно этому, онъ даетъ намъ образъ пдаменнаго республиканца временъ первой революцін. въ которомъ впервые разбужена ненависть
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4