763 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 764 подчиняя Гюдо цѣлой серін испытаній, заставляя его дѣйствовать въ различной средѣ, чтобы показать функціонированіе неханизма его страсти. Итакъ, очевидно, что здѣсь не только наблюденіе, но и опытъ, потому что Бальзакъ не является строгимъ фотографомъ собранныхъ имъ фактовъ, потому что онъ прямо вмѣшивается, ставя своего героя въ условія, которыхъ самъ остается хозяиномъ. Экспериментальный романъ есщь только протоколъ опыта, который романистъ повторяетъ передъ глазами публики. Въ ревультатѣ вся операпія состоитъ въ томъ, чтобы взять факты въ природѣ, затѣмъ изучить ихъ механизмъ, дѣйствуя на явленія посредствомъ измѣненія обстоятельствъ, не удаляясь никогда отъ законовъ природы. Въ кондѣ-концовъ, является знаніе человѣка, научное знаніе, въ его индивидуальныхъ и соціадьныхъ дѣйствіяхъ». И все это бумага терпитъ! Очевидно, Зола не понимаетъ, что гарантія достовѣрности опыта заключается въ немъ самомъ, въ его очевидности и никоимъ образомъ не можетъ быть отыскана въ тѣхъ условіяхъ, въ который романистъ своимъ личнымъ произволомъ поставить своихъ дѣйствующихъ лицъ. Вотъ если бы Бальзакъ досталъ гдѣнибудь напрокатъ живого барона Гюло и воочію показалъ бы, какъ онъ дѣйствуетъ при различныхъ условіяхъ, —тогда это былъ бы дѣйствительно онытъ. Стыдно, впрочемъ, и возиться съ такими элементарными пустяками, которые, однако, Эмиль Зола съ комичнѣйшею надменностью выдвигаетъ на всенародное позорище. Есть, конечно, извѣстная доля истины въ его разсужденіяхъ; но эта доля такъ мала, такъ мала, что изъза нея рѣшительно не стоитъ стульевъ ломать. Она сводится къ тому, что нынѣшнему романисту надо многое знать и многому учиться. Это совершенно справедливо, разумѣется, потому что современному роману такъ много дано, что естественно съ него много и спросится. Справедливо также, что романистъ долженъ не только самъ учиться, а и учить, но, конечно, не физіологіи и уголовному праву, а чему-то такому, отъ чего именно Зола, кажется, открещивается. Зола, трудясь надъ водруженіемъ знамени «эксперпментальнаго романа», объявляетъ войну какимъ-то сроманистамъ-идеалистамъ». Кто эти зловредные враги, понять довольно трудно. Они, видите-ли, «умышленно остаются въ неизвѣстномъ, вслѣдствіе всевозможныхъ религіозныхъ и философскихъ предразсудковъ, подъ изумительнымъ предлогомъ, <5удто неизвѣстное благороднѣе и прекраснѣе извѣстнаго>. Они < удаляются въ область неизвѣстнаго, изъ-за удовольствія тамъ быть : ; имъ «нравятся самыя рискованныя гипотезы». Надо думать, что всѣ эти «ученыя» фразы накинуты, главнымъ образомъ, на Виктора Гюго, котораго Эмилю Зола ужасно хочется свергнуть съ литературнаго престола, дабы самому возсѣсть на оный. Но этого, кажется, не будетъ. Гюго напыщенъ, Гюго ходуленъ, но онъ владѣетъ секретомъ потрясать сердца, а, каковы бы ни былп познанія Зола въ «новѣйшихъ наукахъ>, — онъ этого стародавняго секрета не знаетъ. Онъ думаетъ, что художникъ не долженъ «ни одобрять, ни негодовать», а безстрастно производить «опыты». Пусть такъ. Не будемъ спорить. Но вѣрно то, что на литературныхъ престолахъ сидятъ только тѣ, кто умѣетъ возбуждать негодованіе или добрыя чувства въ читателѣ. А для этого надо много такта, много наблюдательности, наконецъ, много знаній вообще и знанія человѣческаго сердца въ особенности. А физіологія, конечно, тоже не помѣшаетъ. Такъ что Эмилю Зола, какъ и другимъ «экспериментаторамъ», не вредно будетъ ей поучиться. Но главное, имъ надо поучиться вліять на читателя и, сообразно этому, измѣнить свои взгляды на задачи искусства. П. Мы видѣли теорію. Носмотримъ на практику. Передъ нами лежатъ два поэтическія произведенія. Одно принадлежитъ перу одного изъ корифеевъ «экспериментальной» французской школы, Гонкура — «Братья Земганно>. Другое написано слишкомъ двадцать лѣтъ тому назадъ нашей соотечественницей, извѣстной подъ псевдонимомъ В. Крестовскій —«Баритонъ». Этотъ старый романъ вышелъ теперь новымъ изданіемъ. Соноставленіе этихъ двухъ романовъ напрашивается само собой, когда рѣчь идетъ о задачахъ искусства. Не потому, чтобы любопытно было сравнивать таланты авторовъ—отъ этого мы себя увольняемъ, а потому, что въ обоихъ романахъ самою ихъ фабулою косвеннымь образомъ задѣвается именно вопросъ о задачахъ искусства. Жили были два брата Земганно. Они были художники. Ихъ соединила самая тѣсная дружба. Говорить, что Гонкуръ изобразилъ въ этой дружбѣ тѣ отношенія, который существовали между нимъ и его младшимъ братомъ, Жюлемъ, уже умершимъ, съ которымъ, какъ извѣстно, они работали на понрищѣ романа и анекдотической исторіи рука объ руку. Такимъ образомъ романъ получаетъ особенно задушевный и отчасти автобіографическій характеръ. Тѣмъ поучительнѣе выборъ отрасли искусства, которую Гонкуръ усвоилъ братьямъ Земганно: эти художники были... клоуны-акробаты! Уже
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4