759 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 7(Ю и партій. Разумѣется, въ этомъ и была вся «ила литературной критики; ловко цѣпляясь за выдающіяся мѣста поэтическаго произведенія, она давала мало-развитому и малознающему обществу важные уроки въ легкой, привлекательной формѣ комментарія. Однако, и самый вопросъ о роли, иріемахъ и задачахъ искусства поневолѣ при этомъ разработынался и разработался, наконецъ, повидимому, до совершенной разжеванности. Въ самомъ дѣлѣ, трудно, кажется, даже придумать какую-нибудь точку зрѣнія на эти предметы, которая еще не практиковалась бы въ нашей литературѣ. Всѣ —и умныя и глупыя—слова, какія только могутъ ■быть по этому поводу сказаны, казалось бы, уже исчерпаны. Однако, нѣтъ. У насъ явился новый учитель. Иностранецъ, французъ, конечно, не знающій, что мы видали всякіе виды по части теоретической, отвлеченной стороны литературной критики, почти ежемѣсячно внушаетъ намъ на страницахъ «Вѣстника Европы» свои идеи. Онъ внушаетъ ихъ и французамъ я, говорятъ, производитъ у себя на родинѣ даже маленькія бури. Но, что всего удивительнѣе, даже мы, видавшіе всякіе виды, мы, которыхъ въ этой области, кажется, ничѣмъ удивить нельзя, ни умомъ, ни глупостью, —мы должны признать, что Эмиль Зола, сказалъ, наконецъ, новое слово. Да, такихъ словъ, какія прописаны въ по- ■слѣднсмъ «Парижскомъ письмѣ» Эмиля Зола (< Вѣстникъ Европы », сентябрь), такихъ словъ мы еще не слыхивали. Еакъ-то, по поводу выхода части «Париж- ■скихъ писемъ> отдѣльнымъ изданіемъ, мы имѣли случай говорить объ Эмилѣ Зола какъ о критнкѣ. Съ тѣхъ поръ талантливый романистъ и плохой мыслитель по существу, разумѣется, измѣниться не успѣлъ. Это все тотъ же человѣкъ безъ образованія и безъ царя въ головѣ, ощупью ищущій теоретическаго оправданія для своихъ художественныхъ пріемовъ. Но, выступая на это поприще теоретическаго оправданія, онъ былъ еще довольно скроменъ. Началъ онъ съ неумѣреннаго, но всетаки довольно приличнаго восхваленія своихъ литературныхъ друзей —Флобера, Гонкуровъ, Доде, потомъ перешелъ къ задорной и придирчивой критикѣ старыхъ писателей въ родѣ ЖоржъЗанда и Виктора Гюго. Нри этомъ онъ сначала исподволь, довольно тихимъ голосомъ развивалъ какую-то путаницу насчетъ <реальнаго» и «идеальнаго», а потомъ, постепенно возвышая голосъ до грознаго окрика диктатора, нетерпимѣйшаго главы школы, дошелъ, наконецъ, до послѣднихъ предѣловъ самохвальства и нелѣпости. Въ одномъ изъ послѣднихъ < Парижскихъ писемъ», онъ требовалъ, чтобы французская республика приняла не только къ свѣдѣнію, но даже какъто къ руководству его, Эмиля Зола, «научную формулу ѵ романа, а въ самомъ послѣднемъ письмѣ, озаглавленномъ с Экспериментальный романъ>, объявилъ, что онъ, Эмиль Зола, сдѣлалъ для романа то-же самое, что Клодъ Бернаръ сдѣлалъ для медицины. Ехсизег йи реи! Чтобы достойно оцѣнить комизмъ этой претензіи, надо вникнуть, почему тутъ именно Клодъ Бернаръ попался, а не Ньютонъ, не Галилей, не Дарвинъ, не Лавуазье. По всѣмъ видимостямъ, Клодъ Бернаръ попался просто потому, что попался. Просто Эмилю Зола подвернулось подъ руку «Введете къ изученію опытной медицины». Понятно, самъ Зола разсказываетъ дѣло иначе. Клодъ Бернаръ, по его словамъ, для него важенъ потому, что <съ удивительною силою и ясностью установилъ экспериментальный методъ». Правда, можно было бы найти не мало другихъ сочиненій, философскихъ и научныхъ, посвященныхъметодологіи. Но, говоритъ Зола; «что опредѣлило мой выборъ и остановило меня на «Введеніи», — такъ это то, что именно медицина, въ глазахъ очень многихъ, остается еще на степенп искусства, подобно роману». Исходя отсюда, Зола дѣлаетъ рядъ выписокъизъ «Введенія», предлагая подставлять вездѣ вмѣсто слова «медикъ» слово «романистъ». Не останавливается онъ и передъ подстановкой своего собственнаго имени, вмѣсто имени Клода Бернара. Такъ, напримѣръ, онъ приводитъ слѣдующія слова Бернара; < Медицинѣ предназначено мало по малу выйти изъ эмпиризма, и она выйдетъ изъ него точно такъ же, какъ и всѣ другія науки, при помощи экспериментальнаго метода. Это глубокое убѣжденіе поддерживаетъ и направляетъ мою научную жизнь. Я глухъ къ голосу медиковъ, требующихъ, чтобы имъ объяснили эксперименаальнымъ путемъ корь и скарлатину, и думающихъ извлечь отсюда доказательство противъ употребленія экспериментальнаго метода въ медицинѣ. Эти обезкураживающія и отрицающія возраженія исходятъ вообще отъ систематическихъ или лѣнивыхъ умовъ, предпочитающихъ полагаться на свои системы или засыпать въ потемкахъ, вмѣсто того, чтобы работать и стараться изъ нихъ выйти. Экспериментальное направленіе, принимаемое медициной, теперь опредѣлилось. Это вовсе не фактъ эфемернаго вліянія какой-нибудь личной системы; это результатъ научнаго развитія самой медицины. Таковы мои убѣжденія, который я стараюсь внушать молодымъ медикамъ, слушающимъ мой курсъ въ Со11ё§е сіе Ргап^е. Прежде всего нужно
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4