литературныя замѣтіси 1879 г. 750 ства, признаетъ въ Янѣ восходящую звѣзду, которая должна затмить самого Матисона. Третья пѣсня поэмы, озаглавленная «Моріо», для насъ особенно любопытна. Анабаптисты одолѣли. Фактически въ Мюнстерѣ царитъ Матисонъ. Его могучее слово съ утра до вечера гремитъ на площади, призывая «къ полной свободѣ въ союзѣ со строгостью жизни святою, къ той чистотѣ, что могла бы въ самомъ человѣкѣ устроить храмъ божества, навсегда устраняющій всякую внѣшность». Проповѣдь лмѣетъ огромный успѣхъ: «у многихъ сердца возгорѣлись. Времени духъ пхъ заранѣ къ тому приготовилъ, и часто, пламенной рѣчи внимая, мужчины и жены впадали въ религіозный восторгъ, начинали вѣщать предъ народомъ и изступленно взывали, по городу бѣгая: «Кайтесь! кайтесь, да внидите въ царство небесное, въ царство свободы и чистоты совершенной!» Сначала падъ ними смѣялись, но, съ любопытствомъ ихъ слушая, сами потомъ заражались тѣмъ же священнымъ восторгомъ. О царствѣ грядущемъ нѣмые стали вѣщать, а слѣпые —о знаменьяхъ, видѣнныхъ въ небѣ. Каждый бродящій по городу нищій и каждый безумный благоговѣнье къ себѣ возбуждали своимъ появленіемъ: въ каждомъ болтаньи безумца таинственный смыслъ находили. Но не одинъ лишь народъ, и дворянъ увлекало теченье; много монаховъ, монахинь, оставивши кельи, бѣжало къ анабаптистамъ и рвеніемъ гімъ же отъ нихъ вдохновлялось». Затѣмъ, по вызову Крехтинга, того самаго, который впослѣдствіи раздѣлилъ страшную участь Яна и Книнердолинга, пророкъ провозглашаетъ всегдашній принципъ массовыхъ движеній: «каждый, кто нынѣ не съ нами, тотъ нашъ противникъ и врагъ, и предатель». На городской площади ставится бочка съ водой, и каждый, кто не хочетъ принять второго крещенія, изгоняется изъ города. Но Крехтингъ заявляетъ еще о необходимости устроить судьбу неимущихъ. Тогда пророкъ объявляетъ уничтоженіе частной собственности. Онъ объявляетъ, что настало «время взаимной любви, святой и высокой, что нынѣ каждый проникнуться • долженъ святаго ученія словомъ, страсти въ себѣ усмирять, устраняясь отъ зла и раздора; что и у нихъ, какъ у древнихъ служителей церкви Господней, общею и нераздѣльною всякая собственность будетъ». «Тысячи лѣтъ передъ нами стоить, какъ страшилище міра, такъ продолжалъ опъ: — нужда, истомленная гладомъ и жаждой. Пугало это страшнѣе войны и ужаснѣе рабства! Чтобъ положить ей конецъ, мы должны уравнять достоянье; жизнію пользуйся каждый! О, да подавится жадный, жирный обжора кускомъ при мысли, что онъ пожираетъ меньшаго брата кусокъ!> По слову пророка, всѣ сносятъ на площадь свои пожитки, къ которымъ присоединяется имущество изгнанныхъ, отказавшихся отъ второго крещенія. Очередь доходитъ и до монастырей и храмовъ. Матисонъ имѣетъ здѣсь въ виду, кроиѣ богатой добычи, еще и разрушеніе «идоловъ>, остатковъ и символовъ старой вѣры. Эту сцену грабежа церквей и разрушенія «идоловъ», которое пророкъ начинаетъ собственноручно, мы должны, къ сожалѣнію, краткости ради, пропустить, равно, какъ и слѣдующую, въ которой разыгрывается одно изъ грозныхъ и вмѣстѣ шутовскихъ балаганныхъ представленій, такъ свойственныхъ народнымъ движеніямъ. Въ Мюнстѳрѣ былъ обычай на масляницѣ дѣлать куклу изъ пакли, «Моріо», которую торжественно носили по улицамъ, а по окончаніи масляницы примѣрно судили за разврата и пьянство и потомъ сожигали. На этотъ разъ разгулявшаяся толпа хочетъ судить и жечь, въ видѣ Моріо, двухъ монаховъ. Одного изъ нихъ спасаетъ отреченіе отъ монашества, а другого вмѣшательство пророка, который съ неудовольствіемъ смотритъ на дикій разгулъ толпы. Какъ бы взамѣнъ свирѣпаго развлеченія, котораго онъ лишилъ толпу, Матисонъ велитъ жечь книги и рукописи. Фоліанты, свитки, дѣловыя бумаги летятъ въ костеръ. Самъ Матисонъ достаетъ изъ груды время отъ времени ту или другую книгу, читаетъ ея заглавіе и, произнося нѣсколько прияичныхъ случаю словъ, бросаетъ въ огонь. Вотъ полетѣла книга Теофраста «Таиныя силы растеній и камней», за ней «О славныхъ дѣяньяхъ Александра Великаго въ Персіи, въ царствѣ Индійскомъ», вотъ <0иіп1:е88епІіа гегит, школа премудрости древней и новой въ толковомъ порядкѣ>, вотъ «Крѣпость Петра, основанье священнаго римскаго папства» и «Зеркало Лютера, какъ онъ боролся съ папизмомъ>. Никто не перечитъ пророку, но когда онъ хотѣлъ бросить въ огонь «Творенья Назона; боговъ и богинь приключенья, очень искусно съ латинскаго переведенный въ риомахъ», въ толпѣ раздался протестующій голосъ. То былъ голосъ Яна Бокельсона. Онъ терпѣливо смотрѣлъ, какъ горѣли натуралисты, философы, историки, по поэтамъ онъ проситъ пощады. Между старикомъ и юношей возгорается споръ, и, наконецъ, Янъ открыто бросаетъ перчатку учителю: «Развѣ ты хочешь, чтобъ міръ снова сдѣлался мрачной пустыней лишь для того, чтобы чары прекраснаго не увлекали сердце къ пороку и
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4