747 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 748 исторіи. Величавый красавецъ Янъ, дѣйствительно, производилъ сильное впечатлѣніе на окружающихъ. Онъ быдъ, дѣйствительно, художественная натура, страстно любившая блескъ, красоту и пышность. Но, насколько можно судить по его дѣятельности, ему были совершенно чужды фаустовская раздвоенность души и мечтательное стремленіе сІаЬіп, впередъ, въ будушее, къ какому-то таинственному, неясно очерченному образу совершенства. Недаромъ Ванъ-Штратенъ говорить, что Янъ худъ и блѣденъ, < какъ портняга». Это намекъ на первоначальную профессію Бокельсона. Отецъ его отдалъ въ ученье къ портному. Но Янъ скоро бросилъ это дѣло и пустился въ тѣ шатанія по бѣлому свѣту, о которыхъ онъ разсказываетъ Матисону. Затѣмъ, мы его застаемъ въ Лейденѣ, хозяиномъ не то кабака, не то трактира, подъ весьма прозаическою вывѣскою <Трѳхъ селедокъ>, гдѣ онъ, вмѣстѣ съ женой, давалъ театральный представленія иногда собственнаго сочиненія. Тутъ у него останавливался Матисонъ и крестилъ его и назначилъ пророкомъ. По всей вѣроятности, суровый, глубоко искренній и краснорѣчивый Матисонъ, дѣйствительно, «бросилъ пламя» въ душу молодого трактирщика —поэта-актера. Но едва-ли когда-нибудь ученикъ вполнѣ сочувствовалъ учителю, и едва-ли учитель понималъ своего ученика. Мы сейчасъувидимъ, что и Гамерлингъ заставляетъ ихъ потомъ рѣзко разойтись, и это —одинъ изъ любопытнѣйшихъ моментовъ поэмы; но дѣло въ томъ, что они, по всей вѣроятности, никогда не сходились вплотную: если учитель вполнѣ вѣрилъ ученику, то ученикъ всегда наполовину обманывалъ учителя, хотя, можетъ быть, обманывалъ при этомъ и самого себя. Съ художественными, а тѣмъ болѣе съ спеціально актерскими натурами это бываетъ часто. Матисонъ клалъ всю свою душу въ будущее, въ осуществленіе царства Божія, царства правды и счастія на землѣ, Бокельсонъ, напротивъ, весь жилъ въ настоящемъ и ловилъ минуту, чтобы высосать изъ нея все, возможное наслажденіе. Чувства будущаго, этого страшнаго и вмѣстѣ благодатнаго чувства, которое такъ облагораживаетъ человѣка, по въ тоже время отравляетъ каждый глотокъ изъ чаши настоящаго, этого чувства Іоганнъ Лейденскій былъ совершенно лишенъ. Скорѣе въ немъ можетъ быть заподозренъ Неронъ: это —тоже художественная и именно актерская натура, потому что Неронъ былъ всетаки, по крайней мѣрѣ, мраченъ, значить^ его всетаки точилъ какой-то червь недовольства настоящимъ. Весельчакъ и бонъ-виванъ Бокельсонъ, конечно, ушелъ бы отъ Ванъ-Штратена въ лѣсъ, еслибы зналъ, что тамъ сидитъ прекрасная Девора, ушелъ бы, можетъ быть, даже въ фольговой коронѣ и пурпуровомъплащѣ, потому что этотъ костюмъ шелъ. къ нему, но ужъ никоимъ образомъ не пошелъ бы онъ туда мечтателемъ, грезящимъ самъ не зная о чемъ. Мнѣ неизвѣстна поэма Гамерлинга въ оригиналѣ, а въ русскомъ переводѣ она еще не кончена; но несомнѣнно, что, при изображеніи театральнаго владычества Яна въ Мюнстерѣ, Гамерлингъ. долженъ или сильно отступить отъ исторической дѣйствительности, или дѣлать всевозможный натяжки, чтобы сохранить за Яномъ характеръ мечтательности и ухода въ будущее. Достаточно вспомнить характерный отвѣтъ Яна, когда его, уже разбитаго к плѣпнаго, спросили: зачѣмъ онъ женился на восемнадцати женахъ? «Я женился не на восемнадцати женахъ, не смущаясь, отвѣтилъ ех-царь Сіона: —а на восемнадцатж дѣвушкахъ, и сдѣлалъ изъ нихъ восемнадцать женъ». Спокойный и грубый юморъ этого отвѣта вполнѣ умѣстенъ. Ничего иногоБокельсонъ по совѣсти не могъ бы отвѣтить. На восемнадцати женахъ онъ даже не потому женился, чтобы его манилъ какойнибудь идеалъ женщины, вѣчно убѣгающій, вѣчно недостижимый, какъ нѣкоторые думаютъ о типѣ Донъ-Жуана: ему прямо ж просто нравилось дѣлать изъ дѣвушекъ женъ, хотя, очень можетъ быть, этотъ обнаженный мотивъ осложнялся для него актерскимъ стремленіемъ подражать царямъ Давиду и Соломону. Но пойдемъ дальше за Гамерлингомъ. Въ лѣсу, гдѣ совершилось крещеніе Яна, собираются анабаптисты: Матисонъ поведетъ. ихъ въ Мюнстеръ. Къ нимъ пристаетъ Янъ, а затѣмъ, подъ вліяніемъ рѣчей Матисона и заразительнаго возбужденія анабаптистовъ, и вся труппа Ванъ-Штратена: <и гЬ, что вчера восхваляли князя-епископа г дружно воскликнули: «слава Сіону! слава пророку его Матисону!» И тутъ же собравшись, съ анабаптистами вмѣстѣ направили, путь свой на Мюнстеръ >... Бездомные бродяги, балаганные фигляры всей гурьбой становятся въ ряды основателей царства правды и счастія. Въ Мюнстерѣ тѣмъ временемъ идетъ борьба между католиками, лютеранами и анабаптистами. Нриходъ Матисона со свѣжими силами иодливаетъ масла въ огонь. Начинается настоящее сраженіе. Обрисовываются роли вождей: ученаго Ротмана, ловкаго агитатора Книпердолинга, гиганта Тилана и верховнаго вождя Матисона. Янъ держится пока въ тѣни. Только при вступленіи въ городъ, полусумасшедшій Дузентшуръ, будущій оффиціальный пророкъ сіонскаго цар-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4