69 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАНЛОВСКАГО. 60 Итакъ, старые идеалы суть не идеалы, а идолы, старая вѣра—идолопоклонство на подкладкѣ теоретическаго идеализма. Опрѳдѣливъ такимъ образомъ тѣ пункты, отъ которыхъ мы вышли на исканіе низкихъ истинъ, перейдемъ къ тѣмъ, на которыхъ мы столкнулись съ пришлыми людьми. Если въ принципѣ теорѳтическій реализмъ и практически идеализмъ суть родные братья, —я почти готовъ назвать ихъ сіамскими близнецами —то фактически дѣло происходитъ, повидимому, не всегда такъ. Вотъ, напримѣръ, пришлые люди говорятъ, что, отрицая теоретическій идеализмъ, они вмѣстѣ съ тѣмъ отрицаютъ и практическій идеализмъ, что они реалисты вполнѣ. И благодаря привычной ассоціаціи поиятій, выражаемыхъ однимъ ж тѣмъ же словомъ, выходить даже такъ, что какъ будто они то именно и суть единственно послѣдовательные люди. Между тѣмъ это только недоразумѣніе, и я думаю, что, какъ говорятъ, кажется, нѣмцы, я схвачу быка прямо за рога, если для разъясненія этого недоразумѣнія заведу рѣчь объ одномъ очень старомъ и все-таки новомъ вопросѣ. «Намъ не за чѣмъ пускаться въ разрѣшеніе вопроса о свободѣ человѣческой воли, — говоритъ Штраусъ. —Идея свободнаго выбора дѣйствій всѣми философскими системами, достойными этого имени, всегда признавались пустымъ фантомомъ; но нравственная оцѣнка человѣческихъ дѣйствій и побужденій не затрогивается этимъ вопросомъ» (252). Кабы устами Штрауса да медъ пить! Къ сожалѣнію, дѣло не такъ просто, какъ оно ему представляется. Философскія системы, достойный этого имени, всегда много трудились надъ вопросомъ о свободѣ воли и нравственная оцѣнка человѣческихъ дѣйствій и побужденій весьма и весьма близко затрогивается этимъ вопросомъ. Легко сказать, что всѣ дѣйствія человѣка столь-же необходимы, какъ вращеніе земли около солнца, прекращеніе жизненнаго процесса подъ вдіяніемъ сильнаго яда и т. п. Легко даже доказать это, опираясь либо на анализъ любого частнаго факта, подробности котораго достаточно извѣстны, либо на общій принципъ причинной связи. Но легко также показать, что это рѣшеніе, при извѣстныхъ обстоятельствахъ, никого не удовлетворитъ. И не удовлетворить именно потому, что имъ неловко затрогивается нравственная оцѣнка человѣческихъ побужденій и дѣйствій. Если каждое побужденіе и каждое дѣйствіе человѣка есть одно изъ звеньевъ необходимой цѣпи, то нравственная оцѣнка есть безсмыслица. Съ чего мы будемъ корить предателя Бэкона или кровопійцу Калигулу, когда предательство перваго столь яге необходимо, какъ и его философскія заслуги, а неистовства Калигулы столь же необходимы, какъ кротость Марка Аврелія? Зачѣмъ Штраусъ пытается судить матеріализмъ рабочихъ классовъ, когда этотъ матеріализмъ есть явленіе не менѣе необходимое, чѣмъ величіе Бисмарка и Мольтке? А между тѣмъ нравственная оцѣнка своихъ и чужихъ дѣйствій составляетъ такую глубокую потребность для человѣка, что онъ склоненъ подвергать ей даже явленія окружающей мертвой природы. И хотя эта склонность постепенно слабѣетъ подъ вліяніемъ изученія природы, но вотъ даже Штраусъ говоритъ о благости и разумности всемогущаго А11, слѣдовательно подвергаетъ его нравственной оцѣнкѣ. Это уже старая и давно сданная въ архивъ пѣсня. Мы убѣдились, что эпитеты; нравственный и безнравственный, благой и злой, разумный и неразумный неприложимы къ явлепіямъ природы, именно потому, что мы не можемъ погнуть ихъ желѣзную необходимость повелительнымъ наклоненіемъ ни въ видѣ совѣта, ни въ видѣ приказанія, ни въ видѣ молитвы. Но человѣкъ никогда не включалъ, не включитъ и не можетъ включить себя самого въ эту желѣзную цѣпь, ибо не можетъ указать свое мѣсто въ ней, не можетъ по условіямъ своей природы. Когда дѣло касается его, то, признавая въ общемъ желѣзную необходимость того или другого явленія, онъ въ каждомъ частномъ случаѣ однако протестуетъ противъ наго всѣми силами своего существа и отстаиваетъ свою свободу до послѣдней капли крови, до нослѣдняго дыханія. Таково, напримѣръ, явленіе смерти. Вполнѣ сознавая ея желѣзную необходимость и страшную объективную обязательность вообще и для себя самого въ извѣстную минуту, человѣкъ однако признаетъ эту минуту только тогда, когда она уже наступаетъ и когда ему слѣдовательно ничего не остается признавать. Съ нѣкоторой высшей точки зрѣнія, обнимающей всю совокупность особенностей моего жизненнаго процесса и моей обстановки, моя смерть неизбѣжна въ такомъ-то часу, такого-то числа, такого-то года, но эта высшая точка зрѣнія для меня недоступна. Она для меня даже не высшая, а скорѣе не полная, во всякомъ случаѣ невозможная, не человѣческая, а метафизическая или богословская. Но если таково отношеніе человѣка къ смерти, то тѣмъ паче не можетъ онъ признавать фатальность, желѣзную необходимость процессовъ, въ которыхъ его воля играетъ роль одного изъ моментовъ. Здѣсь для него рѣшительно неустранимо сознаніе свободы выбора, свободы; конечно, какъ и все человѣческое, не безусловной, а только
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4