727 сочиненія н. к. михайловскаго . 728 ■будетъ все равно, что бѳзцѣльно и безнужно плевать мнѣ въ сердце. Возможны, конечно, н такія положенія, когда, даже въ чисто личныхъ дѣлахъ для каждаго честнаго человѣка обязательно водрузить сальную свѣчку таыъ, гдѣ ей быть надлежитъ. Но общее правило всетаки таково, что въ сферѣ -личныхъ отношеній идеализація должна быть ■свободна. Иное дѣло, когда рѣчь ндетъ объ ■общественноыъ дѣятелѣ иди объ общественноыъ положеніи. Здѣсь фальшивая, незаконная идеализація можетъ принести неисчислимый предъ. И естественно, что вредъ этотъ бу- ,детъ тЬмъ больше, чѣмъ больше силы, та- -ланта потрачено на пдеализацію. Возьмемъ ту же смерть Гете. Представимъ себѣ, что ее взялся изобразить художникъ большой силы. Если онъ, вопреки добросовѣстнымъ изслѣдованіямъ тупорылыхъ людей, устранить изъ своей картины сальную свѣчку совсѣмъ и введетъ въ нее моментъ идеальнаго свѣта, онъ будетъ всетаки правъ, ибо возможно всетаки связать жизнь Гете съ установившимся, «приподнятымъ» толкова- -ніемъ его предсмертнаго восклицанія. Это не будетъ фотографія, конечно не будетъ тотъ <протоколъ» или еще какой-то «человѣческій документъ», объ который съ такимъ ■вабавнымъ упорствомъ стукается лбомъ Эмиль Зола, но это будетъ всетаки правдивая ■картина. Условно правдивая, конечно, но вѣдь откуда же бѣдному человѣчеству взять 'безусловную-то правду? И не перемазать ли ужъ намъ всѣ мраморный статуи на томъ ■основаніи, что бѣлыхъ глазъ и волосъ въ натурѣ не бываетъ? Подставляя, вмѣсто ■сальной свѣчки, идеальный свѣточъ въ картину смерти Гете, художникъ вѣрно, по ■крайней мѣрѣ, приблизительно вѣрно рисуетъ всю жизнь поэта, и зритель отъ этого только выигрываетъ, получаетъ больше, чѣмъ можетъ дать точнѣйшій протоколъ о сальной свѣчкѣ. Но это дѣло скользкое. Можно вѣдь и ошибиться выборомъ. Можно поднять на идеальный пьедесталъ и освѣтитъ пдеальнымъ •свѣтомъ душу грязную, какъ скотный дворъ, ибо художественная сила, сила таланта стоптъ довольно независимо отъ способности различить добро и зло. Понятно, что чѣмъ ■сильнѣе художникъ, чѣмъ онъ способнѣе произвести на зрителя или читателя впечатлѣніе п увлечь своей идеализаціей толиу, тѣмъ онъ одаснѣе. Г. Данилевскій не опасенъ... Отнюдь не сатирически относясь къ нравамъ и людямъ изображаемой имъ эпохи и среды и даже нерѣдко пытаясь пустить туда цѣлые снопы щеальнаго свѣта, онъ обладаетъ, однако, ^сли можно такъ выразиться, до такой степени деревяннымъ 'даровашемъ, что ничего Шъъ этихъ попытокъ не выходитъ. Повторяю, объ этомъ жалѣть нечего. Напротивъ, надо радоваться, что и нѣкоторая деревянность дарованія можетъ иногда оказать хоть отрицательную пользу... Судьба Іоанна Антоновича, дѣйствительно, исключительно скорбная и фатально скорбная. Онъ ни даже самомалѣйшаго грѣха совершить не уснѣлъ н страдаетъ безусловно неповинно. Онъ — «несчастнорожденный», какъ его называетъ устами Ломоносова г. Данилевскій. Мало того. Если приставленные къ нему исполнители чужихъ велѣній мучатъ и оскорбляютъ его, то высшіе представптели власти относятся къ нему, какъ къ личности, съ величайшею гуманностью.. Но въ то же время они вынуждаются коллизіей политическихъ обстоятельствъ къ самымъ крутымъ относительно его мѣрамъ, даже чего круче и не бываетъ. Императрица Елизавета, увидавъ его, вздрогнула, залилась слезами и, прошептавъ окружающимъ; < голубь подстрѣленный, голубь! не могу его видѣть!» —уѣхала и болѣе его не видѣла и о немъ не спрашивала... А на замыслы Фридриха освободить принца объявила; «ничего не подѣлаетъ король, сунется, велю Иванушкѣ голову отрубить». Добродушный Петръ Ш тоже прослезился при свиданіи съ «Иванушкой». Екатерина опять-таки съ величайшею гуманностью вспомнила объ немъ при воцареніи, и всетаки Иванушка, когда Мировичъ задумалъ свое безумное дѣло, былъ убить. Эта трагическая судьба естественно привлекаетъ къ Іоанну Антоновичу сердца. Въ числѣ ихъ и Мировичъ. Что же это за чедовѣкъ и какими побужденіями обусловливалась его попытка произвести государственный переворотъ освобожденіемъ и возведеніемъ на тронъ Іоанна Антоновича? На этотъ вопросъ собственно и отвѣчаетъ романъ г., Данилевскаго. Мировичъ переступаетъ порогъ романа настоящимъ героемъ. Являясь въ первой же гдавѣ въ качествѣ «курьера изъ завоеванной Пруссіи», онъ полонъ одной мечтою принести пользу отечеству. Вновь вступив - шій на престолъ императоръ Петръ Ш, другъ и покдонникъ Фридриха П, отзываетъ, тотчасъ же по воцареніи, побѣдоносныя русскія войска изъ Пруссіи. Мировичъ, бѣдный армейскій офицеръ, скорбитъ объ этомъ и мечтаетъ измѣнить новое направленіе русской политики. «Себя не пожалѣю, всю правду докажу, лишь бы отечеству польза». Такъ размышляетъ пылкій молодой чедовѣкъ. Онъ глубоко преданъ своему отечеству. «Година, дорогая родина, мыслилъ онъ: — вотъ она, наконецъ, и я опять среди нея.., Храмъ Соломона!... далеко, кажется, до него. На чемъ-то они теперь стоятъ, чего дер-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4