723 СОЧИНБНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 724 Онъ открылъ глаза. Передъ нимъ, въ сумеркахъ, дерегиувшнсь съконя, стоялъ безъ шапки чернобородый казакъ; другой виднѣлся вдали. — Это ли дорога на Гатчину? спросилъ казакъ. — Она самая. — Спасибо, ваше благородіе... — А ты, стой, откуда? изъ Питера? — Такъ точно. Мировичъ вскочилъ. — Схоронили государя? спросилъ онъ;—схоронили? Казакъ покосился на офицера, надѣлъ шапку, отвѣтилъ; «живъ!— хоронятъ другого» и, хлестнувъ нагайкой по коню, поскакалъ въ догонку товарища. —Новые смутные толки, шевелится сѣрый народъ! подумалъ Мпровичъ:—сектанты, темная чернь волнуется, ковы готовятъво тьмѣ>... Этимъ и ограничивается роль Пугачева, которому, очевидно, разовыхъ пришлось бы получить немного. Въ такомъ же родѣ обработать п Кондратій Селивановъ. Спрашивается: для чего же было тревожить кости обоихъ этихъ самозванцевъ? Не то чтобы они не заслуживали вниманія историка или романиста. Совсѣмъ напротпвъ, какъ читатель увндитъ съ нѣкоторою подробностью изъ второй половины предлагаемыхъ замѣтокъ. Было бы чрезвычайно любопытно и поучительно, рядомъ съ блестящиыъ міромъ придворныхъ интригъ и взаимнаго пожиранія золоченыхъ людей, увидѣть тотъ современный ему темный міръ нищеты и страстныхъ исканій, который выдвинулъ лже императора и лже-Бога. Но авторъ сознательно ограничилъ свою задачу сферою интригъ, изъ- за которыхъ мучатъ, а за тѣмъ и убиваютъ нссчастнаго принца Іоанна Антоновича. Пугачевъ я Селивановъ являются въ романѣ только для полноты коллекціи: дескать, жили еще въ то время эти два будущіе самозванца, надо, и ихъ показать читателю, хоть бѣгомъ провести мимо него. Никакой связи между этими людьми и всѣмъ сценаріумомъ романа нѣтъ.^рисутствіе ихъ ничего не прибавляѳтъ роману, отсутствіе ничего бы не убавило. Селивановъ съ братіей плачутъ объ «искупитедѣ>, то -есть Петрѣ III, но почему они вндятъ въ немъ искупителя, гдѣ тѣ моменты его царствованія или его личности, которыми оправдывались бы эти горькія сѣтованія хлыстовъ и скопцовъ, этого г. Данилевскій не потрудился намѣтить даже самомалѣйшими, самыми легкими штрихами, хотя и сводить Селиванова лицомъ къ лицу съ Нетромъ III. Невидимому, изображаемый нмъ міръ интригъ представляется ему чѣмъ-то самодовлѣющимъ, въ себѣ самомъ несущимъ и нсточникъ, и цѣль, и весь историческій смыслъ своего существованія. Но допустимъ, что моментальное появленіе будущихъ, грознаго и тихаго, самозванцевъ устроено ради намека, что гдѣ-то тамъ, внизу, идетъ своимъ чередомъ другая жизнь, не имѣющая ничего общаго ни съ Орловыми, ни съ Мировичами. Если даже таково было намѣреніе г. Данилевскаго, то оно осталось намѣреніемъ. Да и вообще подобные намеки требуютъ большого искусства, какого, къ сожалѣнію, у г. Данилевскаго нѣтъ въ распоряженіи. Нриведенныя размышленія Пугачева у гроба Петра Ш могутъ служить хорошимъ образчикомъ художественной силы г. Данилевскаго. Говорятъ—поэтъ подобенъ пророку. Силою воображенія онъ опережаетъ. черепашій ходъ логическихъ умозаключеній простыхъ смертныхъ и хотя можетъ и въ. просакъ попадать, но можетъ и угадывать, уловлять невидимое, какъ бы видимое, желаемое и ожидаемое, какъ бы настоящее. Въ этомъ есть извѣстная доля правды: воображеніе —слишкомъ большая и слишкомъ реальная сила, чтобы можно было на нее фыркать. Но дѣло въ томъ, что есть поэты н поэтики, или, такъ. какъ рѣчь сейчасъ о самозванцахъ шла, настоящіе поэты и поэтысамозванцы. Послѣднимъ особенное раздольевъ историческомъ романѣ, потому что здѣсь. возможны пророчества заднимъ числомъ. К поэты- самозванцы, въ видахъ оправданія своего титула, обыкновенно принимаются пророчествовать съ тою торопливою грубостью, которая характеризуете именно немастеровъ своего дѣла и которая такъ облегчается условіями историческаго романа^ Образчикъ —размышленія Пугачева у гроба Петра III. Благодаря торопливой предупредительности г. Данилевскаго, Пугачевъ вкратцѣ развиваетъ у гроба Петра Швсю картину своей дѣятельности и тутъ же, на. мѣстѣ, удачно пускаетъ въ ходъ импровизированный слухъ. что хоронятъ не Петра, а простого офицера; столь удачно, что, по одному слову Пугачева, безъ всякихъ разспросовъ и сомнѣній, Мировичъ рѣшаетъг «новые смутные толки, шевелится сѣрый народъ>. Новыхъ смутныхъ толковъ еще нѣтъ, сѣрый народъ еще не шевелится, но такъ какъ все это несомнѣнно будетъ, то г. Данилевскій смѣло пророчествуетъ. И не одно такое смѣлое предвидѣніе заднимъ числомъ можно найти въ романѣ г. Данилевскаго. Такъ, имѣя въ виду связать извѣстнымъ образомъ судьбу Поликсены Пчелкиной съ судьбой Іоанна Антоновича, г. Данилевскій заставляетъ эту дѣвицу уже въ раннемъ дѣтствѣ мечтать о роли Іоанны д'Аркъ, спасительницы несчастнаго короля.. Мечты дѣвицы Пчелкиной хотя и не вполнѣ осуществляются, но всетаки приближаются къ осуществленію, что весьма натурально, ибо подлежащій спасенію принцъ самымъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4