57 ИДЕАЛИЗМЪ, ИДОЛОПОКЛОНСТВО И РЕАЛИЗМЪ. 58 П. М. Ковалевскій еще недавно воспроизвелъ въ очень мнломъ стихотвореніи картину сѣнокоса, причемъ трудъ косцовъ оказался даже и не трудомъ вовсе, а нріятнѣйшимъ времяировожденіемъ; —они не только подкрашивали дѣйствительность: они противопоставляли дѣйствительности идола. Хотя сочетаніе труда съ наслажденіемъ, 1е ітаѵаіі аіІгауапі Фурье можетъ войти въ составъ весьма высокаго идеала, но если это сочетаніе представляется при наличности условій, не доиускающихъ его осуществленія, оно есть только идолъ. Этихъ примѣровъ, взятыхъ изъ самыхъ разнообразныхъ сферъ жизни, кажется, совершенно достаточно для уясненія разницы между идолами и идеалами. Но безъ сомнѣнія читатель замѣтилъ, что вмѣстѣ съ тѣмъ намъ уясняются границы между старыми идеалами («старой вѣрой» Штрауса), съ которыми такъ побѣдоносно боролись въ свое время энциклопедисты, съ которыми недавно боролись и мы, и идеалами новыми («новой вѣрой»), во имя которыхъ происходила борьба. Дѣйствптельно, каковы-бы ни были сами по себѣ элементы духовной жизни нашихъ отцовъ, но это были въ огромномъ болыпинствѣ случаевъ идолы, а не идеалы. Великъ или не великъ образъ женщины, какъ безплотнаго духа, не имѣющаго ничего общаго съ земной грязью; достоишь или не достоинъ поклоненія ученый, служащій чистой наукѣ; прекрасенъ или не прекрасенъ россіянинъ, кладущій на алтарь отечества, и жизнь свою, и имущество; высока или не высока мораль христіанства, хороши или не хороши мужики, подбирающіе букеты изъ розъ и незабудокъ и пылающіе любовью къ благодѣтельному номѣщику;—одно вѣрно: все это были идолы. Признавая всѣ эти вещи въ абстрактѣ ирекрасными, отцы наши вовсе не желали-бы, чтобы женщины дѣйствительно утратили плоть свою или перестали сталкиваться съ земной грязью на кухнѣ; вовсе не желали предаваться служенію чистой наукѣ; на алтарь отечества клали не жизнь и имущество, а сапоги безъ подошвъ и гнилую муку; признавая вѳличіе христіанства, отнюдь не помышляли уподобиться Христу, и т. д. Идеалы были сами по себѣ, а практическая жизнь складывалась совершенно помимо ихъ. Такъ что прежде всего мы возстали противъ отцовъ не за идеализмъ, а напротивъ за идолопоклонство, т. е. за отсутствіе идеаловъ. Въ этомъ именно состояла первая обличительная ступень нашего возстанія противъ насъ возвышающихъ обмановъ и первый рядъ открытыхъ нами низкихъ истинъ. Вторая ступень возстанія была уже принципіальнаго свойства. Якобы идеалы отцовъ оказались идолами не только потому, что они были безсодержательными формами, не имѣющими никакой связи съ дѣйствіями вѣровавшихъ въ нихъ людей. Оказалось, что они идолы по существу, что ими и нельзя руководиться въ практической жизни, что реализація ихъ невозможна либо но условіямъ человѣческой природы вообще, либо по совокупности наличныхъ, исторически сложившихся общественныхъ условій. Напримѣръ, женщина, какъ безплотный духъ, не имѣющій, ничего общаго съ земной жизнью, оказалась идоломъ не только потому, что въ дѣйствительности никому въ голову не приходило уподобиться этому фантому; но и потому, что это есть фантомъ, продукта игнорированія человѣческой природы. Самопожертвованіе оказалось идоломъ не только потому, что его не было въ дѣйствительности, но потому, что при условіяхъ нашей жизни его и не могло быть; это былъ опять фантомъ, продукта игнорированія существующихъ общественныхъ условій. Это игпорированіе реальнаго міра теоретически выражалось признаніемъ нѣкотораго идеальнаго, сверхчувственнаго міра, куда входили въ совершенномъ безнорядкѣ аттрибуты божества, вдохновеніе поэта, чистая любовь, идея, духъ, разумъ. Практически оно отражалось иредоставленіемъ житейскихъ дѣлъ ихъ собственному ходу, удовлетвореніемъ никакою нравственною уздою не сдерживаемыхъ аппетитовъ. Требуя ликвидаціи идеальнаго, сверхчувственнаго міра, съ которымъ носились наши отцы, и противопоставляя ему рядъ нашихъ краткихъ и ясныхъ формулъ, мы протестовали только противъ фаитомовъ, противъ идеализма теоретическаго. Теоретическій идеализмъ, весь построенный на забвеніи реальнаго міра, до такой степени не соотвѣтствуетъ истинѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ ведетъ къ такой безобразной нравственной распущенности, что нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что слово идеалиста стало для насъ чуть-чуть не ругательнымъ. Но, какъ теоретическій идеализмъ, несмотря на свою кажущуюся возвышенность, не только уживается со всякой низостью въ практической жизни, но даже сиособствуетъ ея процвѣтанію, ибо предоставляетъ практическую жизнь себѣ самой; такъ теоретическій реализмъ не только не исключаетъ практическаго идеализма, по, во обще говоря, даже вызываетъ его, какъ свой логическій конецъ. Дѣйствительно, если я, отбросивъ всякіе фантомы, смотрю дѣйствительности прямо въ глаза, то при видѣ ея пекрасивыхъ сторонъ во мнѣ естественно рождается идеалъ, нѣчто отличное отъ дѣйствительности, желательное и, ^по моему крайнему разумѣнію, достижимое.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4