721 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМЬТКИ 1879 г. 722 III. Къ теоріи вольницы и подвижниковъ *). <Міфовичъ>. Исторяческій романъ въ трехъ ■частяхъ. Г. Л. Данилевскаш. (Вѣстяпкъ Европы). «Король Сіона», «Пророкъ». Поэма въ десяти пѣсняхъ. Роберта Гамерлинга. Переводъ Ѳ. В. Миллера. (Русскій Вѣстникъ). I. У насъ въ литературѣ нынче въ родѣ, какъ масляница: настоящей пищи мало, а больше историческіе романы, какъ блины, пекутся. Есть между этими романами скромные, безиритязательные, не уклоняющіеся по возможности отъ исторической дѣйствительности ни [въ высь славословія, ни въ глубину пламенныхъ чувствъ. Таковы роланы г. Карповича, которыхъ онъ, впрочемъ, и самъ не называетъ романами. Есть романы, стремящіеся прикрыть свою наготу духовную приторными причмокиваніями, причнтаніями и пародіями на лиризмъ, романы г. Мордовцева. Есть романы г. Всеволода Соловьева, которые суть романы «такъ», какъ бываютъ блины со снѣтками, блины съ яйцами и блины «такъ». Есть другіе разные. И есть, наконецъ, романъ г. Грпгорія Данплевскаго —«Мировичъ». Это —единственный въ своемъ родѣ. Онъ обратплъ на себя наибольшее вниманіе, его много читали, и съ пнтересомъ читали, объ немъ говорили. Усиѣхъ этотъ, вирочемъ, ■отнюдь не ыожетъ быть объясненъ какиминибудь качествами самого автора, кромѣ развѣ прплежанія. Художественный талантъ г. Данилов скаго очень не великъ, не велика даже простая умѣлость, и нѣкоторые пріемы изложенія просто ребяческіе. Словомъ, въ художественномъ смыслѣ, этотъ ракъ —даже на безрыбьи не рыба. Но романъ имѣетъ своимъ центромъ исключительно горькую судьбу царственнаго узника, почти совсѣмъ неизвѣстнаго русской читающей публикѣ. Романъ обнимаетъ одну изъ самыхъ удивптельныхъ и въ нѣкоторомъ отношеніи самыхъ любоиытныхъ эиохъ русской нсторіи. Въ немъ появляются, кто мелькомъ, а кто и во весь ростъ, Петръ III, Екатерина, Дашкова, Іоаннъ Антоновичъ, Биронъ, Минихъ, Лестокъ, Орловы, Потемкинъ, Ломоносовъ, Фонвизинъ, Новиковъ, Пугачевъ, Кондратій Селивановъ и ироч. Правда, да- -леко не всѣ эти дѣйствующія лица, вызываются внутреннею необходимостью, вытекающею изъ конструкціи саыаго романа. ЗЕсли, напримѣръ, относительно Фонвизина ]879 г., августа. можно еще сомнѣваться, то, напримѣръ, Селивановъ и въ особенности Пугачевъ совсѣмъ не нужны роману, какъ онъ задуманъ и проведенъ авторомъ. На этомъ стоитъ остановиться. У гроба Петра III стоитъ Пугачевъ вдво - емъ съ другимъ казакомъ. Они пріѣхалн въ Петербургъ случайно. «Долго чернобородый, пробравшись въ храыъ, не отходиіъ отъ ступеней траурнаго катафалка, на которомъ, подъ черньшъ балдахиноыъ, съ скрещенными въ замшевыхъ перчаткахъ руками, лезкаяо тѣло ночивпгаго монарха. — Ну, Иванычъ, пора,—шеппу.іъ, дернувъ его за кафтанъ, невзрачный, съ воспаленными, слезившимися глазами, бѣлокурый товарпщъ. — Не трошь, —обернувшись, сумрачно отвѣтилъ чернобородый. Изъ-за высокихъ, блестѣвшихъ фольгой свѣчей, сдерживая плечомъ напоръ вздыхавшей и набожно шептавшей молитвы толпы, онъ нродолжалъ вглядываться въ лицо покойника. — Да, сказалъ, —вздохнувъ, про себя чернобородый:—не доля!., врядъ-ли схожъ! набрехалъ на границѣ бѣглый солдатъ—гвардіопецъ... Ну, да ужъ коли Богъ восхощетъ,—прибавилъ онъ, переводя быстрые, каріе глаза къ икопаыъ;— коли милостью взыщетъ, ослѣпитъ очи гордыни, сокрушитъ выю влыхъ... чудо и безъ сходствія въ явѣ скажется... Посланцы вышли изъ церкви, отвязали коней и трусцой пустились по нарвскому тракту. — О чемъ, Иванычъ, шепчешь? Про что твои думы?—сиросилъ бѣлокурый черняваго, когда, мпновавъ заставу, они очутились въ полѣ. Смерклось, Было душно. Темная, змѣившаяся молиіями туча надвигалась отъ взморья. — Не твое дѣло! не спрошенъ, не суйся,—грубо огрызнулся чернявый;—вонъ какп знаменія, прибавилъ онъ, протяпувъ руку; —сполбховъ ожидать, лихихъ господнихъ исиытаній, чудесъ... — А что?—не утерпѣлъ спросить бѣлокурый. — Сказываютъ... не государя хоронятъ,—какъ бы про себя проговорилъ чернобородый:—а простого офицера, государь-же быдто жнвъ... Казаки выѣхали въ лѣсъ, за которымъ дорога на-право шла въ Петергофъ, на-лѣво въ Гатчину. — На Украину бы уйти, въ село Кабанье, въ нзюмскій полкъ, мыслнлъ подъ вспышки молній чернявый: —сговоръ былъ съ нарпемъ знакомца, казака тамопшяго Коровки, какъ переходили границу; а не то бы въ Польшу, въ наши древней вѣры слободы, назваться выходцемъ изъ нѣметчины... Не кнутьемъ да батожьемъ токмо сыту быть. Пропдетъ время, забудутъ всѣ про бѣглаго... Въ тѣ-поры сызнова па Донъ, за Волгу... либо на Япкъ... Охъ, терпитъ, терпптъ мать сыра земля, старо благочестіе, нодневольный народъ... Стонетъ родима сторонушка, вся какъ есть Рассея... Больше вытерпу нѣтъ! Охъ! съ Иргпза, съ Берды, съ Лабы-рѣки, съ Узеней, со всѣхъ скитовъ да уметовъ стекутся, сбѣгутся певольнички, попранной вѣры стадо .. Я-де, православные, вашъ владыко и царь!... Господь спасъ, вѣрный офпцеръ вынустилъ изъ Питера... Показался гвардіопцу, покажусь н всему честному Христову народу, всей голытьбѣ, готовой за волю, за дѣдовскій, изначальный законъ, на всяку погибель... — Ваше благородіе, а ваше благородіе, сталъ будить чей-то голосъ Мировича, заснувшаго подъ деревомъ близъ Горѣлаго Кабачка, у перекрестка петергофской и гатчинской дорогъ. Іі ІІІ ІИІ д. .1^ ■г!' м Лго 1 іі! 'Г'Й Ш
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4