€81 ЖИТЕЙСКІЯ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЯ ДРАМЫ. 682 «поле чести» ж какія дылкія мечты гнѣздились въ ихъ годовахъ. Конечно, тутъ были и мечты второго сорта: георгіевскій крестъ, .раненая рука, граціозно лежащая на перевязи, почетъ, мидыя улыбки милыхъ сердцу дѣвииъ и дамъ... Но были вѣдь и особые стимулы жаднаго стремленія въ глубь этой перспективы успѣховъ и ликованія. Немного найдется въ исторіи войнъ, прикципіальное значеніе которыхъ такъ отвѣчало бы естественнымъ порывамъ молодыхъ душъ, неумудрнныхъ опытомъ, но и не зачерствѣлыхъ въ опытѣ. Розовые прапорщики должны были съ нарочитою гордостію смотрѣться въ зеркало: они идутъ освобождать угнетенные народы, жить и жизнь давать другимъ, разбивать ярмо турецкаго деспотизма, тяготѣющаго надъ родственными племенами. Завидная доля. Завидная въ приндипѣ и вовсе не завидная въ конкретной дѣйствительности, какъ видно изъ того, что розовые прапорщики оторвались отъ этой дѣйствительности самоубійствомъ. Что они должны были встрѣтить въ Болгаріи, это мы уже теперь очень хорошо знаемъ. Между прочимъ, тотъ же г. Немировичъ- Данченко разсказалъ намъ это въ «Грозѣ» и гораздо лучше въ «Годѣ войны». Было бы долго и ненужно перетряхивать всю эту массу тяжелыхъ впечатлѣній, обрушившихся на разгоряченный мозгъ юныхъ прапорщиковъ; ненужно, потому что многое намъ ужъ очень знакомо: ворующій интендантскій чиновникъ, грабительствующая компанія продовольствія войскъ, плевненскія неудачи, малкіелевскіе ■сапоги, первый забалканскій походъ, замерзшія тысячи солдатъ и проч. Я попрошу только читателя развернуть страницы 245 — 249 второго тома «Года войны» г. Немировича. Тамъ сообщаются нѣкоторыя подробности нашихъ отношеній къ болгарамъ, не однимъ г. Немировичемъ засвидѣтельствованныя. Русское начальство въ Болгаріи, съ знамѳнитымъ княземъ Черкасскимъ во главѣ, боится или вообще, по какимъ-то темнымъ соображеніямъ, не хочетъ вооружить освобождаемый народъ и, слѣдовательно, сразу налагаетъ на него тяжелое иго насилія и недовѣрія. Тоже самое начальство оказываетъ большое расположеніе къ отвратительной болгарской буржуазіи, къ народнымъ піявкамъ чорбаджіямъ, сторонится отъ молодыхъ интеллигентныхъ силъ страны изъ боязни революціи и ^цѣпляется за себялюбивое и тупое старье. А если молодой интеллигентный болгаринъ попадетъ въ городской совѣтъ, то происходитъ слѣдующее: < Воловъ, арбъ, лошадей нѣтъ, а тутъ налетаетъ какой-нибудь храбрый интендантъ или даже «товар ищъ» (?) и давай за отказъ подчивать интеллигентнаго кончившаго университетъ болгарина нагайкой. Это не исключеніе, я случайностей не обобщаю. А сколько имъ приводилось выслушивать трехэтажпыхъ словъ —и числа нѣтъ». Въ другомъ мѣстѣ нашъ авторъ говоритъ про эту вездѣсущую, всебьющую нагайку: ото былъ, такъ сказать, карманный словарь для разговора съ братушками— ихъ не билъ только лѣнивый » . О, какой густой краской негодованія и стыда должны были заливаться розовыя лица трехъ юныхъ прапорщиковъ! Нагайка, вѣдь это родная дочь нагайца, а не о водвореніи нагайской цивилизаціи мечтала юноши. Но если они рѣшились смѣть свое сужденіе имЬть, то, конечно, подобно Гурбскому, получали грубую, оскорбительную нотацію «за нарушеніе дисциплины». Прибавьте развинченные впечатлѣніями бойни нервы, полную невозможность сдѣлать что-нибудь для освобождаемыхъ, потому что нагайская цивилизаціи есть система, цѣликомъ перенесенная изъ нагайской степи, а недѣлорукъ Петра или Ивана —ивы поймете «милліонъ терзаній» трехъ бѣдныхъ, молчаливыхъ прапорщиковъ. Еслибы еще ихъ воображеніе не было предварительно раздразнено перспективой геройскихъ подвиговъ освобожденія угнетенныхъ народовъ, такъ куда бы еще ни шло! Они, можетъ быть, очень быстро освоились бы съ нагайкой и сами съ успѣхомъ пускали въ ходъ это благородное оружіе. Но, разъ попробовавъ сладкаго, они вдвойнѣ чувствовали горечь горькаго. Каждый взмахъ нагайки, ложившейся на спину <братушки» и проливавшей этимъ страннымъ способомъ болгарскую кровь за болгарскую свободу, оставлялъ незалѣчимый рубецъ на ихъ собственнной душѣ. И в отъ, когда этихъ не кровавыхъ, но хуже, чѣмъ кровавыхъ рубцовъ набралось довольно, три прапорщика сказали другъ другу: скучно жить... невеселая наша жизнь. Затѣмъ три выстрѣла и трехъ прапорщиковъ не стало. Они не жаловались, не оставили хоть какого-нибудь проклятія нагайкѣ, ибо только-что нюхнули идеальнаго воздуха чести и совѣсти и слишкомъ мало дышали имъ, чтобы претворить при помощи его въ формулу, въ слово, въ крикъ свои впечатлѣнія. О претвореніи ихъ въ какое-нибудь дѣйствіе (кромѣ самоубійства) не могло быть, разумѣется, и рѣчи. Что подѣлаешь! Были, однако, и многословные самоубійцы. Исторію одного изъ нихъ разсказалъ тотъ же г. Немировичъ въ «Годѣ войны». Это былъ человѣкъ, 37 лѣтъ прослужившій отечеству, семейный —жена и пять человѣкъ дѣтей. Въ началѣ войны онъ былъ воспитателемъ въ военноучебномъ заведеніи, но попросился въ дѣйствующую армію и его пе-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4