671 СОЧИНБШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 672 ченко далѳкъ отъ правильной оцѣнки общаго хода войны и освобожденія Болгаріи, видно изъ слѣдующей молніеносной тирады, которою заканчивается «Гроза». Пастыревъ только теперь поняіъ значеніе этой вешкой освободительной войны; іюнялъ его, слушая простого солдата на Шнпкѣ, солдата, языкомъ котораго говорнлъ народъ... Только теперь сообразилъ онъ, что не кучка журналнстовъ и не десятокъ-другой славянолюбцевъ выдумали это избіеніе десятковъ тысячъ... Теперь уже онъ не бранилъ тѣхъ, кто шелъ внередъ, не клеймилъ свонмъ осужденіемъ „сочувственнігковъ", какъ онъ ихъ звалъ прежде. Пастыревъ слишкомъ много видѣлъ въ ііослѣдніе дни... Въ одушевленін граматнаго, не слѣпо, а сознательно повинующагося солдата, онъ чуялъ великую волю великаго народа. Въ.ошибкахъ, безплодныхъ жертвоприношеніяхъ онъ видѣлъ безсиліе и бездарность людей, оторвавшихся отъ великаго народа и не съумѣвшихъ стать на высотѣ своего положенія, когда они понадобились ему. Народъ несъ свои хребты, йвон руки, свою жизнь; другіе должны были прпнестн силу ума, знаніе, опытность. Должны- но не принесли. Въ этомъ грандіозномъ состязаніи сѣраю пахотника, надѣвшаю па себя шинель солдатскую, съинтеллигентньшъ барнномъ былъ великій смыслъ... Пахатникъ побѣдплъ барина, но баринъ все же посылалъ на смерть своего нобѣдителя!.. И иобѣднтель шелъ, и побѣдптель умиралъ... Все, что было повыше, теряло голову, отчаявалось.. Не отчаявадся только одинъ народъ, солдатъ. Не терялъ вѣру только онъ, именно тотъ, кто на себѣ испытывалъ послѣдствія чужихъ ошибокъ. И умирая, онъ зналъ, что побѣда его, что рано или поздно, а хребты выстоятъ, вынесутъ, оправдаютъ... Когда грозовые раскаты оглушали сильныхъ знаніемъ, склоняли знамена науки, одинъ онъ стоялъ себѣ подъ ослѣпляющими молніямл и упорно глядѣлъ на небо, ожидая что вотъвотъ прорвутся тучи, и сквозь эту черную пелену благодатное солнце обольетъ пропитанную кровью землю своими благотворными лучами... (н т. д. паѳосъ идетъ все сгезсепйо) .. А далеко, далеко на сѣверѣ такая-же молчаливая, такаяже изнуренная въ вѣчныхъ тяготахъ своихъ стояла на готовѣ мужицкая Русь... Она, усталая не склонялась подъ ношею крестной; она, обѣдніьвшая, не жаловалась и не теряла вѣры» и т. д. Столь молніеносное писаніе анализировать трудно, тѣмъ болѣе, что эта молнія, какъ и подобаетъ молніи, является совершенно внезапно, въ самомъ концѣ книги, начало и иродолженіе которой ничего подобнаго не обѣщаетъ, и по поводу разговора скептика Пастырева съ «простымъ солдатомъ > , котораго (разговора) я при всемъ стараніи, найти въ книгѣ не могъ. Я очень объ этомъ жалѣю, потому что разговоръ былъ вѣрно убѣдительный и вообще примѣчательный. . . Какъ бы то ни было, но при всей страстности обличенія «сильныхъ знаніемъ», тѣхъ, которые должны были принести силу ума и не принесли, все обстоптъ чрезвычайно благополучно. Въ самомъ дѣлѣ, скептикъ, «чего-жъ тебѣ больше желать»? «Знамена науки» склонились подъ ударами военной грозы, но до тѣхъ поръ они стояли смѣло, гордо и свободно. Правда, они въ нужную минуту сплоховали, но утѣшительно, что они «понадобились» народу, потребовались имъ, и именно ему понадобились, имъ потребовались, а не кѣмъ-нибудь другимъ. Солдатъ грамотенъ и повинуется не слѣпо, а сознательно. Народъ <надѣлъ на себя солдатскую шинель», самъ надѣлъ, по собственной водѣ, а не на него надѣли въ рекрутскомъ ирисутствіи. «Мужицкая Русь» «не жаловалась», то-есть имѣла полную возможность жаловаться, но не пожелала, предпочла къ своимъ «вѣчнымъ тяготамъ» прибавить новыя. Чего жъ тебѣ больше желать, скептикъ? И какихъ тебѣ еще нужно доказательствъ, что, будь вмѣсто Петра и Ивана Кузьма и Демьянъ, все было бы добро зѣло, какъвъ первые дни бытія, съ ихъ ненарушенною первороднымъ грѣхомъ красотою? Повторяю, я не нашелъ въ книгѣ г. Немировича того любопытнаго разговора Пастырева съ солдатомъ на ПІипкѣ, который перевернулъ образъ мыслей скептика. Но я нашелъ въ книгѣ многое другое. Напримѣръ: «Тутъ именно во всей своей отвратительной наготѣ являлся апоѳеозъ войны, не тотъ, который въ блескѣ пѳребѣгающихъ молній ружейнаго огня, опутанный, словно знаменемъ, пороховымъ дымомъ, высоко возносится надъ полями битвъ; не тотъ, за которымъ слѣдуетъ неудержимое «ура!», который глупые люди встрѣчаютъ восторженными восклицаніями, а не менѣе глупые поэты—кровожадными строфами патріотическихъ одъ. Нѣтъ, это былъ апоѳеозъ —безсильно раскинутый, облитый кровью, глухо стонущій; образъ, упущенный пламенными поклонниками войны, никогда не облекавшійся въ краски и риѳмы батальными художниками и стихотворцами... Будь она прокляга, эта неистовая бойня!» (633). Это не какой-нибудь скептикъ говоритъ, а самъ г. Немировичъ, отъ собственнаго своего лица. Это, впрочемъ, не важно. Не особенно важно и то обстоятельство, что въ самомъ романѣ упоминается, хотя очень вскользь, о кое-какихъ грѣхахъ «народа, надѣвшаго солдатскую шинель», о томъ, напримѣръ, что солдатъ не прочь иногда «бѣя:енокъ (болгарскихъ бѣглянокъ) обижать» (544), и, невидимому, нѣсколько отличнымъ отъ Залѣсскаго способомъ, то-есть не воздушными поцѣлуями: всякая война, и особенно иобѣдоноспая, славная, сопровождаетсяподобными мерзостями. Но вотъ что уже дѣйствительно важно. Въ «Грозѣ» сообщаются многочисленные факты мужества, самоотверженія, терпѣнія, искусства офицеровъ, докторовъ, сестеръ милосердія, такъ что не одинъ, значитъ, солдатъ умѣлъ умирать, а и кое-кто изъ «сильныхъ знаніемъ». Если къ этому
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4