€67 СОЧИПЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 668 васъ пожалѣть. Опять же этого дерма по турещшмъ домамъ въ Свиштовѣ сколько хошь, коли нужно, я и еще насбираю... —• Кошева хотѣла было вернуть, да вспомнила, что зачастую раненымъ и лежать не на чемъ. —Ты вотъ что, любезный, коли хочешь доброе дѣло сдѣлать, такъ скажи своимъ, чтобы все такое, одѣяла тамъ, подушки, тюфяки въ лазареты тащили. Для раиеныхъ. —Помилуйте, развѣ намъ жаль... Мы ■съ полныиъ удовольствіемъ... Вамъ хлѣбца ихняго не угодно ли, а то фрухту? я мигомъ нарву. Фрухта здѣшняя легкая, кислая ■фрухта... Хотя она противу нашей капусты и не выстоитъ, кволая, а только и ее одо- ■бряютъ». Это достойно масляничнаго балагана новѣйшей формаціи; новѣйшей, потому что, какъ ни долго держатся всякаго рода трафареты, но и для нихъ существуетъ мода и, слѣдовательно, необходимость измѣненія. Въ старые годы, благородство чувствъ рус- ■скаго солдата (по трафаретному письму) изображалось иначе. Солдатъ сказалъ-бы ■сестрѣ милосердія «взволнованнымъ голосомъ и со слезами умиленія на мужественномъ, ■загорѣломъ лицѣ», примѣрно, слѣдующее: «для тебя, дорогая сестра, за теплое участіе, съ которымъ ты проливаешь бальзамъ утѣшенія на раны нашихъ воиновъ, я, подъ градомъ вражескихъ пуль и среди молній окровавленаыхъ ятагановъ, нарву сейчасъ плодовъ». Это въ очень старые годы такъ писали, во времена Кукольника. Теперь ужъ очень рѣдко кто покушается на такіе цріемы, и если заставляютъ говорить столь высокимъ стилемъ, такъ ужъ никакъ не солдатъ, а по малой мѣрѣ штабсъ-капитановъ, да и то больше въ моментъ любовнаго экстаза. Теперь требуется <простота», «добродушный юморъ», которые, при достаточной пересоленности, даютъ «кислую фрухту». Замѣтьте, что эта безобразная «кислая фрукта> совсѣмъ не случайность, •она входить въ новѣйшее трафаретное письмо, какъ весьма существенная подробность; необходимо дать читателю понять, что русскій воинъ, простодушный, но въ своемъ простодушіи великій, совершенно своей ■судьбой доволенъ, иностранные «фрухты> презираетъ и выше всего ставитъ родную, отечественную капусту. При этомъ у читателя возникаетъ или, по намѣренію автора, должно возникать двойственное чувство. Съ одной стороны, солдатъ, предпочитающій капусту тонкимъ южнымъ плодамъ, можно сказать, совсѣмъ дуракъ въ гастрософическомъ смыслѣ и заслуживаетъ насмѣшки; но насмѣшка эта должна быть легкая и даже нѣсколько почтительная, потому что, съ другой стороны, перенесите-ка эту самую «простоту», эту придурковатую приверженность къ родной капустѣ, перенесите-ка ее изъ гастрософической въ другія, высшія инстанціи —что выйдетъ? Мы, «господа>, интеллигентная толпа, никакимъ образомъ не можемъ одобрить грубый вкусъ солдата; но въ этой грубости, «какъ солнце въ малой каплѣ водъ», отражается та крѣпость родной «почвы», то убѣжденіѳ въ величіи всякой національной «отсебятины», который интеллигентная толпа, по обстоятельствамъ времени и мѣста, искренно или неискренно, пишѳтъ на своемъ знамени. Дуракъ, дуракъ этотъ солдатъ, но, расширяя горизонты и разумѣя эту самую капусту иносказательно, надо будетъ сознаться, что солдатъ правъ или, по крайней мѣрѣ, заслуживаем полнаго уваженія за презрѣніе къ чуждымъ русскому духу соблазнамъ. При томъ же онъ чрезвычайно деликатенъ. Онъ не брапитъ безусловно «здѣшнюю фрухту>; онъ согласенъ, что другіе «и ее одобряютъ» и, можетъ быть, не безъ основанія одобряютъ, но онъ даже не снисходитъ до разбора этого мнѣнія, потому —хороша, да не наша. Этотъ художественный пріемъ, если только его можно назвать художественнымъ, былъ у насъ усвоенъ чуть не съ самаго начала войны. Потомъ интеллигентная толпа потребовала и другихъ. Вотъ какъ изображаетъ г. НемировичъДанченко негодяевъ. По улицамъ Тырнова ѣхалъ верхомъ «юный петербургскій кокодесъ» Залѣсскій. Изъ окна «выглядывала прехорошенькая болгарка. Черные, миндалинами прорѣзанные глаза... (и т. д. слѣдуетъ совершенно шаблонное описаніе болгарской красоты)... — Эта хоть куда-съ... хоть и въ Петербургъ! млѣлъ Залѣсскій. —Строгія онѣ здѣсь... Никакого отъ нихъ профиту... —Ну, это потому, что вы не умѣете... При надлежащей подготовкѣ, началъ было онъ докторальнымъ тономъ, то-есть при нѣкоторой смѣлости, я полагаю, что и здѣсь можно... —Пробовалисъ... —Залѣсскій сомлѣлъ совсѣмъ; у него даже подъ ложечкой засосало. «Этакая свѣжесть!» повторялъ онъ. И. наконецъ, не выдержалъ. Выпучивъ грудь и поднявшись на стременахъ, онъ послалъ красавицѣ воздушный подѣлуй. Та было остолбенѣла, но только на минуту. Потомъ ея лицо приняло оскорбленное выраженіе, и она, долго не думая, плюнула прямо въ глаза Залѣсскому, съ губъ котораго еще не успѣла сбѣжать самодовольная улыбка. —Ахъ ты, подлая! вскипѣлъ тотъ. —Нагайками пороть за это... Дерзость какая!.. СволочьЬ. Ругань Залѣсскаго и вообще всю эту сцену прекращаетъ докторъ Пастыревъ, съ которымъ мы еще встрѣтимся и который
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4