665 ЖИТЕИСКІЯ И ХУДОЖЕСТВ ЕННЫЯ ДРАМЫ. 666 бурга разгдагольствованіями о чьей-то свободѣ, объ оовобожденіи, о величіи жертвы; газеты гремятъ гимны въ прозѣ... И пылкій Александръ Андреевичъ, нріятно изумленный «вѣкомъ нынѣшнимъ> въ сравненіи съ «минувшимъ>, детѣлъ въ Сербію. Но тутъто и начиналось «горе отъума>, съ мильономъ терзаній и въ, концѣ концовъ, съ жалобнымъ стономъ объуголкѣ для оскорбленнаго чувства. Жестоко платится Александръ Андреичъ за свое увдеченіе. Мечты о свободѣ и освобожденіи разбиваются объ нагайку и военный геній Скалозуба, о холопство Молчалива, о Фамусовскія представленія <къ крестишку иль къ мѣстечку», о безпардонное вранье Репетилова, о наглость Загорѣцкаго. И я не поручусь, чтобы Александръ Андреичъ остался цѣлъ и невредимъ, чтобы онъ намѣренно не подставилъ сердце, одолѣваемое мидліономъ терзаній, подъ турецкую пулю или самъ не надожилъ на себя рукъ. Помянемъ же добрымъ сдовомъ этого хорошаго человѣка, сдишкомъ пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ замученнаго, а нынѣ воскресшаго и вновь погребеннаго. Его монологи были не на столько сильны, чтобы убить Фамусовыхъ и Скалозубовъ —да такихъ монологовъ и не бываетъ—но они достаточно сильны, чтобы клеймить этотъ подлый людъ и теперь: слово есть дѣдо, что бы ни толковали бездѣльники. Единственное дѣло Грибоѣдова состояло въ мужественной и даже нѣсколько театральной смерти. И какъ же блѣдно, какъ ничтожно это дѣдо въ сравненіи съ оставленнымъ имъ словомъ .. Чѣмъ же помянуть Чацкаго, кромѣ того, что хорошій, дескать, чедовѣкъ былъ покойникъ и вѣчная ему память? Ближе всего, конечно, анализомъ нынѣшнихъ житейскихъ и художественныхъ драмъ на тему милдіона терзаній. Только-что пережитые нами грозные военные годы, поднявшіе со дна русскаго общества столько мужества и грязи, самоотверженія и подлости, навѣрное, выставили хоть одного Чацкаго на всю коллекцію «свиныхъ рылъ>, какъ сказалъ бы своимъ неблаговоспитаннымъ языкомъ Гоголь о персонажахъ «Горя отъ ума». Къ сожалѣнію, во всей огромной массѣ художественныхъ или якобы-художественныхъ произведеній, вызванныхъ тремя годами войны, нѣтъ ни одного, которое можно бы было поставить рядомъ съ «Горемъ отъ ума» не только по исполненію, а и по замыслу. Господа художники или якобы художники, эксплоатировавшіе войну, прибѣгали къ стихамъ и прозѣ, колебали небо и землю, перебрали всѣ шаблонныя шзложенія героевъ— прелестнаго рыцаря, оставившаго на родинѣ голубоокую или черноокую красавицу, пдаменнаго борца за славянскую свободу, крошащаго турокъ, какъ капусту, прямодушнаго армейца, посрамляющаго офицеровъ генеральнаго штаба, героическаго казака, потчующаго нагайками жидовъ, молодого генерала, хладнокровно стоящаго подъ гра домъ пуль—но Чацкій имъ не приходилъ въ голову. Тѣмъ не менѣе, особенно за нослѣднее время, персонажи «Горя отъ ума>, въ новомъ, неисправленномъ изданіи, такъ назойливо лѣзутъ впередъ, что вмѣстѣ съ ними въ художественный драмы, даже помимо воли авторовъ, пробирается и Чацкій. Эхо его монологовъ раздается то тамъ, то сямъ, его можно услышать въ любомъ, маломальски не лубочномъ произведеніи, написанномъ на тему только что конченной войны. Смѣю даже сказать, что нѣтъ маломальски добропорядочнаго писателя, который не ощущалъ бы въ себѣ присутствія частицы уязвленной души Чацкаго! Поэтому за матеріалами для художественнаго возсозданія житейской драмы милліопа терзаній намъ нечего долго гоняться. Мы ихъ найдемъ, въ болыпемъ или меныпемъ количествѣ, въ болѣе или менѣе разработанномъ видѣ, въ первомъ попавшемся романѣ, очеркѣ, повѣсти на тему нашей недавней военной славы. Возьмемъ послѣднее, новѣйшее изъ произведеній этого рода—романъ г. Немировича-Данченко «Гроза>. Г. Немировичъ-Данченко —удивительный писатель. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что онъ— человѣкъ очень талантливый, но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ спускается иногда до такой грубости формы, изображаетъ нѣкоторыя вещи такъ аляповато, что и любой бездарности впору. Очень любопытно прослѣдить, что именно выходитъ у него такъ аляповато. Можетъ быть, при этомъ выяснятся и причины аляповатости. Вотъ, напримѣръ, изображеніе благородныхъ чувствъ русскаго солдата. Солдатъ гонитъ осла, нагруженнаго бочонками, подушками и одѣялами. Съ пимъ заводитъ разговоръ проѣзжая сестра милосердія, которой солдатъ объясняетъ, что всю эту благодать < болгары за бой подарили >. По глазамъ солдата, однако, видно, что онъ вретъ, что онъ эту благодать «сбарантовалъ». Разговоръ продолжается: «—А вы кто? милосердая сестра будете? — Да... — Такъ вотъ, матушка, дозвольте подарочекъ сдѣлать. —И солдатъ давай бросать въ телѣгу одѣяла и подушки. —Куда это?... зачѣмъ? —А на што они солдату? Вамъ, по крайности, послѣ трудовъ праведныхъ для ради отдыху. Я вѣдь знаю, вы насъ жалѣете. должны и мы поэтому 'ІІМ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4