51 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 52 точно извѣстно. Штраусъ ухитряется, напримѣръ, навѣсить войну, смертную казнь, Висмарка, Модьтке, т.- е. все, чѣмъ живетъ въ настоящую минуту трусливая по отношѳнію къ домашнимъ дѣламъ и расхрабрившаяся по отношенію къ дѣламъ внѣшнимъ нѣмецкая буржуазія. А между тѣмъ все это элементы тіхъ самыхъ идеаловъ, которые были осмѣяны и оплеваны въ концѣ прошлаго столѣтія. Такимъ образомъ процессъ перехода отъ всѣми болѣе или менѣе открыто признаваемыхъ тѳоретическихъ положеній къ практическимъ выводамъ неясенъ и въ Европѣ; до такой степени неясенъ, что низкія истины, пущенныя вначадѣ въ ходъ для борьбы со старыми идеалами, оказываются ныиѣ со многими изъ нихъ въ тѣснѣйшей дружбѣ. Какъ же, наконецъ, связать теорію съ практикой и какъ разграничить старые и новые идеалы? III. Давно извѣстно, что язычники списываютъ своихъ боговъ съ самихъ себя, придавая имъ нѣскодько преувеличенные размѣры въ физическомъ и нравственномъ отношеніяхъ; именно приписывая имъ такіе размѣры своихъ собственныхъ свойствъ, силъ и способностей, которые онп желали бы имѣть, но, по собственному сознанію, не имѣютъ и имѣть не могутъ. Это теорія Фейербаха, принятая отчасти и Штраусомъ. Боги суть продукты идеадизаціи тѣхъ или другихъ явденій природы вообще и чедовѣческой въ особенности, но они вовсе не суть идеалы, не маяки на жизненномъ пути. Они идоды, предметы поклоненія, ужаса, обожанія, причемъ твердо сознается невозможность сравняться съ ними, достигнуть ихъ величія и силы. Идеадъ, напротивъ, есть нѣчто для чедовѣка практически обязательное: чедовѣкъ желаетъ и чувствуетъ возможность достигнуть того или другого состоянія. Приведемъ нѣсколько примѣровъ. Язычникъ существуете и желаетъ существовать какъ можно дольше. Эту ненасытную жажду бытія язычникъ воплощаетъ въ представленіи вѣчности своихъ боговъ, но въ то же время онъ понимаетъ, что для него лично эта вѣчность бытія немыслима. Язычникъ обладаетъ извѣстной физической силой, цѣнитъ ее очень высоко и жедалъ бы владѣть ею въ неограниченномъ размѣрѣ. Онъ вноситъ эту жажду мощи въ образы боговъ, съ поднымъ сознаніемъ нечедовѣчности, недостижимости для человѣка такого размѣра силы. Такимъ же путемъ слагаются и всѣ другіе аттрибуты миѳическихъ существъ. А когда идодъготовъ, ему можно поклоняться, созерцать его, удивляться ему, можно получать отъ него приказаиія и указанія, но жить и дѣйствовать по его примѣру, брать себѣ его за образецъ нельзя. Онъ есть именно то, чѣмъ чедовѣкъ хотѣлъ бы быть, но по собственному сознанію быть не можетъ. И приписываются ему именно тѣ дѣйствія, которыя человѣкъ самъ выполнить не можетъ: такъ къ нему обращаются съ мольбою главнымъ образомъ въ такихъ случаяхъ, когда для полученія извѣстнаго результата обыкновенныхъ человѣческихъ силъ и способностей не хватаетъ. Идеалы же человѣчества, хотя и переплетаются бодѣе или менѣе съ идодопоклонствомъ въ той иди другой формѣ, имѣютъ совершенно противоположный характеръ. Возможность достиженія извѣстной комбинаціи вещей собственными, чедовѣческими средствами составляетъ ихъ необходимое условіе. Извѣстный идеадъ можетъ быть по сознанію человѣка недостижимъ ни сегодня, ни завтра, можетъ быть цѣлый рядъ покодѣній долженъ уложить къ нему путь своими костями, но во всякомъ сдучаѣ онъ близокъ, родственъ человѣку; чедовѣкъ признаетъ для себя обязательнымъ и возможнымъ итти, приближаться къ нему. Всѣ черты идолослуженія могутъ находиться на лицо въ примѣненіи не только къ редигіозному, а и къ историческому миѳу.. Для Шиллера, напримѣръ, Видьгельмъ Тедль былъ идеаломъ, великимъ образцомъ, къ которому наддежитъ стремиться. Для негобыло безразлично, существовалъ когда-нибудь Тедль въ дѣйствительности или нѣтъ. Онъ готовъ бы былъ отъ него всегда отказаться, какъ отъ реальной исторической фигуры. Онъ только выбралъ изъ хроникъ и легендъ подходящій матеріалъ, изъ котораго построидъ образъ великій, но человѣчески достижимый и желательный, нѣкоторый общечедовѣческій идеадъ. Напротивъ, для честнаго швейцарскаго кельнера, для хозяина швейцарской гостиницы, въ столовой которой красуется на стѣнѣ портретъ миоическаго героя, для храбраго наемнаго швейцарскаго солдата тотъ же Видьгельмъ Тедль есть идолъ, нѣчто великое, прекрасное, но чуждое его жизни. Онъ можетъ ему поклоняться, но не пойдетъ по его слѣдамъ и знаетъ, что это для. него невозможно. Для него въ миѳѣ Телля воплощаются тѣ именно че]Ьты, великія и прекрасныя, которыхъ нѣтъ въ немъ самомъ. Могутъ возразить, что если бы наступила историческая минута,, подобная той, при которой дѣйствовалъ легендарный Тедль, то честный кедьнеръ и хозяинъ швейцарскаго отеля приняли ' бы своего національнаго героя за образецъ и пошли бы по его слѣдамъ; но это будетъ возраженіе, совершенно не идущее къ дѣлу. Что будетъ впредь —неизвѣстно, а теперь-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4