659 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 660 который счіітаетт> безсовѣстныыъ пользоваться благами, имѣющимися въ распоряженіи его жены, дѣтей, товарищей, и имѣвшимися когда-то въ его собственномъ распоряженіи. Правда, солдата вздыхалъ о такомъ благѣ, отъ котораго и Петръ Васильевичъ не отказался бы—о знаиіи. Но работа совѣсти и работа чести вовсе не необходимо исключаютъ другъ друга. Есть нейтральная почва, на которой они уживаются совершенно мирно, одна другую пополняя. Найти и прочно установить эту нейтральную почву составляетъ задачу ближайшаго будущаго. Объ этомъ, впрочемъ, потомъ. Теперь у насъ идетъ рѣчь о томъ типическомъ различіи работы чести и работы совѣсти, которое, не мѣшая ихъ практическому соглаіпенію, тѣмъ не менѣе существуетъ. Какъ совѣсть требуетъ сокращенія бюджета личной жизни, и потому, въ крайнемъ своемъ развитіи, успокоивается лишеніями, оскорбленіями, мученіями, такъ честь требуетъ расширенія личной жизни, п потому не мирится съ оскорбленіями и бичеваніямн. Совѣсть, какъ опредѣляющій момента драмы, убиваетъ ея носителя, если онъ не въ силахъ принизить, урѣзать себя до извѣстнаго предѣла. Честь, напротивъ, убиваетъ героя драмы, если униженія и лишенія переходятъ за извѣстные предѣлы. Повторяемъ, исключительные люди совѣсти, какъ исключительные люди чести, составляютъ довольно большую рѣдкость и обыкновенно мы видимъ смѣшеніѳ этихъ двухъ началъ въ той или другой пропорціи. Но въ данную минуту герой драмы можетъ находиться подъ исключительнымъ вліяніемъ того или другого элемента. Арестанта Маторинъ, котораго начальникъ вязниковскаго аре стантскаго отдѣленія, заподозривъ въ кражѣ, нещадно сѣкъ, чтобы добиться сознанія, нмѣлъ совершенно чистую совѣсть —онъ не укралъ, въ немъ заговорила оскорбленная честь. Тоже и съ горничной, бросившейся подъ колеса вагона въ Харьковѣ; тоже и съ родственницей игуменьи нижегородскаго женскаго монастыря и проч. Совѣсть поступается личною неприкосновенностью, личнымъ достоинствомъ, личнымъ довольствомъ, личнымъ счастьемъ вообще. Честь, напротивъ, всего этого требуетъ. Ясно, что «почти непостижимые пути», на которые обречено у насъ движеніе мысли, должны несравненно тяжеле отзываться на работЬ чести, чѣмъ на работѣ совѣсти. Ясно, что здѣсь открывается широкое поле для всякаго рода недоразумѣній, который, однако, могутъ кончиться и пулей, и мышьякомъ, и веревкой. Самое присутствіе непостижимости путей мысли есть уже оскорбленіе чести, какъ нѣчто, мѣшающее личному счастью. Человѣкъ ищета свѣта, знанія и долженъ униженно ждать. пока какая-нибудь случайность направитъ непостижимый путь мысли въ его сторону! Но этого мало. Нечего и говорить о распоясовцѣ, котораго Иванъ Кузьмичъ купилъ. продалъ, обобралъ, развратилъ и который всетаки вьшужденъ видѣть въ этомъ самомъ Иванѣ Кузьмичѣ благодѣтеля; распоясовецъ, кажется, на то и созданъ, чтобы непостижимые пути мысли его не захватывали. Ну ь а « неплательщики» -то? Развѣ они выработали, развѣ они могли, состоя при непостижимыхъ путяхъ, выработать какія-нибудь опредѣленныя, ясно сознанныя нормы чести? они, имѣющіе, подобно Очищенному, на щекахъ своихъ таксу безчестія и готовые подставлять правую щеку послѣ лѣвой даже не за двугривенный, а такъ, для удовольствия заушающаго? Представьте же себѣ, какъ долженъ преломляться въ этой средѣ лучъ чести, попавшій въ нее непостижимыми путями, какой фантастическій кавардакъ долженъ онъ въ ней поднять. Представьте себѣ, въ самомъ дѣлѣ, что мысль случайно проникла въ убогую, оплеванную голову какого-нибудь Очищеннаго, и именно въ формѣ чести; что кто-нибудь такъ плюнулъ ему въ глаза, отнявъ у него, напримѣръ, жену или сына, что нравственный катаракта сошелъ и очистившемуся глазу вдругъ представилась длинная, длинная вереница претерпѣнныхъ оскорбленій и униженій. Еслибы это случилось вдругъ, такъ несчастный не дожилъ бы даже вѣроятно до самоубійства. Но если, что и гораздо вѣроятнѣе, прозрѣніе совершилось бы не съ такою быстротой, еслибы ядъ сознанія оскорбленнаго человѣческаго достоинства вливался постепенно, логически развиваясь изъ случайно запавшаго зерна, Очищенный легш могъ бы покончить веревкой или бритвой. Однако, разсказать передъ смертью, какое колесо его придавило, онъ не сумѣлъ бы. Онъ, какъ Максимъ, кончилъ бы коротко и неясно: отъ невеселой своей жизни. Какія-то незнакомый, но острыя и ядовитыя иглы вонзаются въ дотолѣ непроницаемо толстокожую душу, какая-то неясная, летучая боль разливается по всему существу. А «понять себя»—какъ понять, когда иглы выскакиваютъ изъ какихъ-то непостижимыхъ угловъ и когда во всю прошлую жизнь ничего дажеприблизительно подобнаго не только не испытывалъ, а даже не слыхивалъ? Онъ, привыкшій лобызать руку, которая его бьетъ, и въ этомъ лобызаніи видѣть весь духовный смыслъ своей жизни, не то что не посмѣетъ, а просто не сумѣетъ проклясть, словъ не найдета. Нѣтъ драмы страшнѣе, нѣтъ муки ужаснѣй... Скажутъ: фи! Очищенный! Э, милостивы© государи, въ общемъ счетѣ мы право не
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4