655 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 656 ИМ ! : встать въ опредѣленныя отношенія; ни отвернуться отъ свѣта, ни себя передѣлать въ смыслѣ его требованій. Уже изъ этого видно, что « неплате льщики>, насчѳтъ которыхъ авторъ спрашивадъ: счастливы ли они? суть собственно очень спеціальный видъ неплателыциковъ. Авторъ отвѣчаетъ только за тѣхъ, кто получилъ отвращеніе отъ < свиного элемента», какъ выражается въ той же «Памятной книжкѣ» дьяконъ, тоже « поняв - шій себя» и спившійся съ круга; кто получилъ отвращеніе отъ свиного элемента, но не въ силахъ отъ него оторваться. «Памятная книжка» знаетъ даже моментъ, когда началось у насъ на Руси это «заболѣваніе мыслью», «совѣстью», «сущею правдой». «Освобожденіе крестьянъ, т. е. одно только понятіе объ освобожденіи сразу внесло невозможный для разслаблеиныхъ семей, но великій идеалъ жизнижизни, основанной на честномъ трудѣ, на признані и въ мужикѣ брата; вся прошлая жизнь была именио полнымъ, безпощаднѣйпшмъ, и безцеремоннѣйпшмъ нарушеніемъ этого смысла— и вотъ настала погибель./. И въ эту-то минуту явились люди, воспитанные въ самой густотѣ неуваженія чужой личности, въ самыхъ затхлыхъ, разлагающихъ понятіяхъ, напримѣръ, что не думать легче и лучше, чѣмъ думать, что не работать лучше, чѣмъ работать, что работать долженъ мужикъ, а я выросту большой, женюсь на богатой, поѣду за границу и т. д. Этому-то поколѣнію, воспитанному въ образцовой школѣ безсовѣстности, пришлось лицомъ къ лицу стоять съ суровой русской дѣйствительностью... Началась съ этой минуты на Руси драма; понеслись проклятія, пошли самоубійства, отравы... Послышались и благословенія». Итакъ, идеалъ, не всегда, быть можетъ, ясно сознаваемый, но неизбѣжно возникающій подъ вліяніемъ такого крупнаго переворота русской жизни, какъ освобожденіе крестьянъ, всею своею тяжестью давитъ людей, приближающихся къ нему, но неумѣющихъ приспособиться, покончить со старымъ. Тяжелое, но вмѣстѣ съ тѣмъ и утѣшительное зрѣлищѣ. Если мысль «жертвъ искупительныхъ проситъ», такъ тутъ ужъ ничего не подѣлаешь. Можно только одного желать; чтобы тягостный процѳссъ прошелъ быстро, чтобы дѣло не затягивалось черезъ часъ по столовой ложкѣ. А онъ, къ сожалѣнію, у насъ идетъ не особенно быстро. Исторія «заболѣваній мыслью и совѣстыо» совсѣмъ не такъ проста, какъ объ этомъ записано въ «Памятной книжкѣ». Увы! она гораздо сложнѣе, прерывистѣе, случайнѣе. Не <съ этой минуты», не съ освобожденія крестьянъ пошли самоубійства и отравы. Напротивъ, оглядываясь теперь на это странное время, можно удивляться той необузданности надеждъ, тому розовому довѣрію къ будущему, которыми мы тогда были преисполнены. Казалось, историческая дорога лежитъ передъ нами такою ровною, гладкою скатертью, что только посвистывай, да возжами потрогивай . Въ ненавистиомъ прошломъ не было, кажется, уголка, не оплеваннаго съ полнѣйшею искренностью. Тутъ не до самоубійствъ было, тутъ, напротивъ, все весельемъ и надеждой дышало. И каждый встрѣчный на улицѣ подходилъ къ вамъ и говорилъ: Я иришелъ къ тебѣ съ привѣтомъ, Разсказать, что солнце встало, Что оно горячимъ свѣтомъ По листамъ затрепетало... Солнце встало. Потомъ солнце сѣло. Совы и филины замахали крыльями и затянули свою мрачную, похоронную пѣсню. Въ ночной темнотѣ пришлось жить и двигаться. А ночью, хоть и можно глазъ выколоть, но это не тѣ уколы, которыми колетъ глаза правда. Тяжело, неуклюже, зигзагами двигалась въ темнотѣ мысль, случайно задѣвая то того, то другого. Когда этихъ задѣтыхъ оказалось достаточно, ироцессъ пошелъ, конечно, быстрѣе, но онъ еще далеко не завершился, даже не вполнѣ выяснился, вслѣдствіе чего «заболѣванія» имѣютъ сплошь и рядомъ «чудной» характеръ и сами «заболѣвшіе» сплошь и рядомъ не понимаютъ, что съ ними дѣлается. Всегда и вездѣ увеличеніе числа самоубійствъ было однпмъ изъ показателей совершающейся въ обществѣ крутой внутренней работы: такъ падалъ Римъ, такъ обновлялась Франція. И это вполнѣ натурально, такъ какъ рѣшительная раздѣлка съ тѣмъ, что складывалось вѣками, не можетъ обойтись безъ жертвъ. Естественны поэтому и тѣ драмы, который запимаютъ г. Успенскаго. Но дѣло въ томъ, что ими не исчерпывается драматизмъ нашего положенія. У насъ возможны драмы, серьезнѣйшія драмы съ самоубійствомъ въ пятомъ актѣ, о герояхъ которыхъ нельзя, конечно, сказать: они «поняли себя» и отравились. Мы ни малѣйше не сомнѣваемся, что множество драмъ на Руси зарождается тѣмъ именно способомъ, который указанъ г. Успенскимъ. Мы только отмѣчаемъ односторонность его рѣшенія и связанный съ этой односторонностью излишній оптимизмъ. Вотъ какъ утѣшительно гласятъ послѣднія строки «Памятной книжки»: «...Эта болѣзнь —мысль. Тихими, тихими шагами, незамѣтными, почти непостижимыми путями пробирается она въ самые мертвые углы русской земли, залеші!і г
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4