653 ЖИТЕЙСКШ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЯ ДРАМЫ. 654 никовъ Алѳксандринской сцены кажутся просто уколами булавки или даже гімъ двусмысленнымъ полу- страданіемъ, полу-наслаждѳніемъ, которое вызывается щекоткой. Сколько безъисходной скорби въ этомъ: «мѣста, панталоны! Господи, очисти живота отъ всего этого! > Цѣлый адъ душевный въ десяткѣ безсмысленеыхъ словъ. Чего бы не дадъ Б—въ за «чистый животъ», чистую жизнь! Но въ чемъ эта чистая жизнь состоитъ, какъ подойти къ ней, какъ выразить свое стрѳмленіе къ ней — онъ не знаетъ... Тайна мѣщанина Б—ва такъ и осталась тайной для другихъ, какъ и для него самого. Но въ «Памятной книжкѣ» находимъ еще разсказъ о самоубійцѣ, менѣе таинственный. Жила- была дѣвушка Вѣрочка, вся погруженная въ своего рода панталоны отъ Корпуса и мѣста въ семьдесятъ пять рублей. Очень обыкновенный типъ женщины, которая дѣлаетъ все, чтобы «казаться», и ничего, чтобы «быть> . Вотъ какъ разсказываѳтъ про нее старушка, изъ которой, впрочемъ, авторъ сдѣлалъ уже слишкомъ тонкаго психолога: «Жить она думала, это... какъ бы тебѣ сказать?.. Это именно значитъ глотать что-ли (Анна Ѳедоровна очень затруднялась опредѣленіемъ, искала словъ и не могла найти)... то- есть, чтобы тѣломъ, даже желудкомъ чувствовать веселье. Вотъ этакое... это вотъ и считалось самымъ настоящимъ, изь-за чего надо жить... Это вотъ былъ самый корень Вѣрочкиной души... А потомъ ложь... Любовь, это ■—• неправда, а поддѣлка подъ любовь, это правда. Трудъ, это —такъ только, чтобъ не замѣтили какой нибудь гадости, больше ничего, вся задача — увильнуть отъ труда, да и жизнь-то вся, человѣческая —всѣхъ перехитрить, надуть, провести и дорваться... Не умѣю я говорить-то, а то бы я тебѣ не такъ это объяснила... Ну, вотъ тебѣ примѣръ скажу: сѣсть, напримѣръ, къ подоконнику и барабанить по пемъ часа четыре, будто играешь на фортепьяно, это очень пріятно; посмотри на нее —артистка; а за настоящее фортепьяно сѣсть — слезы, мученье; все этому, настоящему, въ ней сопротивляется». И вотъ этакое-то созданіе, вдобавокъ еще значительно поистрепавшееся на поприщѣ маскарадныхъ похожденій, судьба свела съ совершенно необыкновеннымъ человѣкомъ. Вѣрочка понатерлась и въ разныхъ «вѣяніяхъ». Она слыхала и даже понимала многое, только ничему не вѣрила. Не вѣрила, напримѣръ, чтобы ея подруга могла поступить въ акушерки изъ какихъ-нибудь твердыхъ убѣжденій о долгѣ, обязанности и проч., и полагала, что эту подругу прель - щаетъ лишь возможность часто видѣться съ красивымъ докторомъ. Такъ и, вообще, Вѣрочка смотрѣла на вещи, но всетаки могла, столкнувшись съ человѣкомъ, жаждавшимъ правды и свѣта, но совершенно необразованнымъ, сдѣлать ему кое-какія указанія насчетъ устройства личной жизни въ этомъ смыслѣ свѣта и правды. Молодой человѣкъ (онъ былъ столяръ) ухватился обѣими руками за указанія, а вмѣстѣ съ ними и за Вѣрочку, влюбился въ нее. Затѣмъ свадьба, и устройство жизни сообразно указаніямъи согласно душевному запросу несчастнаго мужа. Но этой новой жизни Вѣрочка не выдержала: сначала кинулась было на старую дорожку маскарадныхъ похожденій, а потомъ отравилась. Старушка - психологъ такъ объясняетъ дѣло: <Я думаю, что мужъ просто убидъ ее своей искренностью... что постоянно, изо дня въ день, изъ минуты въ минуту, сохраняя ее, эту искренность, вѣрность любви, сознаніе важности дѣла, онъ заставлялъ ее ежеминутно, изо дня въ день, изъ часа въ часъ, ощущать въ себѣ именно недостатокъ того, что есть въ немъ; она, должно быть, каждую минуту чувствовала, что она фальшивая, что она хитрая, что она нелюбящая. Покуда она не понимала, что съ ней дѣлается, она мучилась, протестовала, сваливала вину на то, на другое; но мужъ, продолжая дѣлать все одно и тоже, должно быть довелъ ее, наконецъ, до того, что она поняла, кто она и что съ ней... Она поняла, что въ ней нѣтъ ничего, что нужно для жизни, въ которой нѣтъ лжи. Словомъ, поняла себя и отравилась). Авторъ поступилъ очень тонко, заставивъ разсказать тайну Вѣрочки старушку -психолога, а не ее самое; сама Вѣрочка не молола бы такой чепухи, какъ тотъмѣщанинъ В—въ, въ сердцѣ- котораго какая-то таинственная мысль узурпировала престолъ панталонъ отъ Корпуса; но всетаки она не. съумѣла бы разсказать съ такою ясностью,, какъ и почему ослѣпило ее сіяніе, исходившее отъ мужа. Впрочемъ, для насъ это, пожалуй, все равно. Есть, конечно, само-, убійцы, способные разсказать, что ихъ раздавило и, можетъ быть, Вѣрочка была изъ такихъ. Для насъ теперь важенъ выводъ автора, сдѣланный имъ и за Вѣрочку, и за самоубійцъ безсловесныхъ: «она поняла, что въ ней нѣтъ ничего, что нужно для жизни, въ которой нѣтъ лжи, поняла себя и отравилась». Авторъ очень дорожить этимъ выводомъ и все содержаніе его «Памятной книжки> исчерпывается разсказами о людяхъ, которые мучатся, потому что разнообразный случайности раскрыли передъ ними свѣтъ, къ которому они, однако, въ силу своего прошлаго, не могутъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4