Е)< Іиі лРІ й ,- ШІІ І Іі 647 СОЧИНЕШЯ П. К. МИХАИЛОВСКАГО. 648 ж: Ы4' ІІІЙ ІІ |ІІ I ?•' . Іш! ■' 1 ИіІ і I Ц 11 : . ИІ ■««.«Г »• ■ііКііі і Ііі 'і ( скимъ отвращеніемъ отъ фразерства, которое давно уже на языкѣ у всѣхъ фразеровъ, или тѣмъ смиреніѳмъ и безронотностыо, который намъ, какъ націи, усвояются людьми, не особенно смиренно расправляющимися (спасибо, на сдовахъ только) съ судьбами народовъ. Дескать, Рюстовъ —фразеръ, такъ и навадялъ передъ смертью цѣлую диссертацію, а нашъ Максимъ—молодецъ, только и сказалъ, что «отъ невеселой своей жизни». Джорджъ Борлей —человѣкъ гордый, лишенный благодати смиренія, вотъ онъ и устраиваетъ изъ своей смерти эффектное зрѣлище, а наши три прапорщика кончаютъ съ собой совсѣмъ смирно и смиренно. Кому это объясненіе нравится, тотъ пусть при немъ и остается. Но намъ оно кажется и мало лестнымъ для русскихъ молодцовъ и смиренниковъ, и совершенно невѣроподобнымъ. Такъ въ балаганахъ разсказываютъ; <вотъ извольте смотрѣть, турки валятся, какъ чурки, а наши безъ головъ стоять, да табачокъ понюхиваютъ». При видѣ молчаливаго человѣка нѣтъ надобности предполагать, что онъ молчитъ непремѣнно изъ отвращенія къ фразѣ или изъ смиренія. Можетъ быть ему просто сказать нечего. Это для большинства случаевъ гораздо вѣроятнѣе. Можетъ быть, и Максимъ, и три прапорщика и проч., и проч. просто «своихъ словъ не имѣютъ>, не умѣютъ разсказать, что именно ихъ гнететъ, не даетъ жить, сводить въ могилу. Само собою разумѣется, что самоубійствамъ вслѣдствіе несчастной любви, самоубійствамъ воспитанниковъ учебныхъ заведеній, исключенныхъ или не выдержавшихъ экзамена и т. п., соотвѣтствуютъ психическіе процессы до такой степени элементарные, что объ ихъ непониманіи не можетъ быть и рѣчи. Но нельзя того же сказать о тѣхъ многочисленныхъ случаяхъ, въ которыхъ причины самоубійства остаются неизвѣстными и непонятными даже самымъ близкимъ людямъ или исчерпываются общими фразами: «отъ невеселой своей жизни», «жить надоѣло», « скучно > и т. п. Въ предположеніи, что самоубійцы этого рода сами не сознаютъ съ полною отчетливостью изъ за чего они стрѣляются, рѣжутся и топятся, въ этомъ предположеніи нѣтъ ничего для самоубійцъ оскорбительнаго. Статистики высчитываютъ зависимость числа самоубійцъ, напримѣръ, отъ колебанія цѣнъ на хлѣбъ. Подобная связь, въ общемъ, несомнѣнно существуетъ, но для каждаго отдѣльнаго случая это въ такой же мѣрѣ справедливо, какъ то, что волна, произведенная камне мъ, брошеннымъ въ Атлантическій океанъ въ Испаніи, добѣгаетъ до нашего Кронштадта. Повышеніе цѣны на хлѣбъ настигаетъ Максима и Борлея, Рюстова и каменецъ-подольскаго чиновника такими длинными и сложными путями, что прослѣдить ихъ нѣтъ никакой возможности. Примѣръ этому страдаѳтъ крайностью и односторонностью; мы привели его только наглядности ради. Дѣло въ томъ, что и ближайшая причина самоубійства можетъне доходить до сознанія самоубійцы или очень смутно въ немъ отражаться. Это, конечно, должно чаще случиться у насъ, чѣмъ въ Европѣ, гдѣ сфера безсознательнаго вообще уже, гдѣ жизненные пути давно строгоопредѣлились, гдѣ самосознаніе, слѣдовательно, и привычнѣе, и доступнѣе. Европеецъ можетъ ошибаться на счетъ истинныхъ причинъ «не веселой своей жизни», можетъ понимать ихъ узко и односторонне, но онъ не затруднится указать ихъ и съ большею или меньшею отчетливостью формулировать свое недовольство. Русскому человѣку это много труднѣе сдѣлать. Что-то щемитъ, давитъ, сосетъ сердце, а что? Максимъ молчитъ; онъ и самъ не знаетъ. Не знаетъ, кого или что проклинать, кого или что винить за свою испорченную жизнь. Смутно, въ глубинѣ души, что-то копошится, но нѣтъ ни вполнѣ сознательной мысли, ни, слѣдовательно, словъ... Это—самая драматическая сторона въ русскихъ драмахъ, кончающихся самоубійствомъ. Тяжела жизнь, если она обрывается добровольно, но она еще тяжелѣе, если нѣтъ силъ не только бороться съ тѣмъ, что давитъ, но нѣтъ силъ даже словами выразить весь ужасъ своего положенія. Всѣмъ знакомъ тяжелый кошмаръ; приближается какая-то страшная,, но неясная опасность, надо бы крикнуть, позвать на помощь и—нѣтъ крику, нѣтъ силъ позвать... А! еслибы крикнуть! еслибы найти тѣ потрясающія сочетанія звуковъ, въ которыхъ можно бы было вылить измученную душу, призвать на помощь и взволновать всѣхъ, всѣхъ своею исповѣдью... Быть можетъ, мы ошибаемся, быть можетъ,. совсѣмъ не такъ слѣдуетъ объяснять молчаливость русскихъ самоубійцъ. Но самая молчаливость на лицо, а почему бы то ни было невысказанное горе —двойное горе, и эту мрачнѣйшую сторону русскихъ драмъ нельзя выкинуть изъ счета. Не добро быти человѣку едину. Тѣмъ болѣе не добро ему умирать чуть не какъ безсловесному животному. И если самъ Максимъ упорно молчитъ, такъ поищемъ, по крайней мѣрѣ, людей, которые заглянули бы въ его душу и сумѣли бы за него разсказать его пасмурную исторію. Гдѣ же искать этихъ умѣлыхъ людей? Конечно, среди художниковъ. Больше негдѣ. Успѣховъ научной психологіи еще жди. Передъ нами лежитъ только что вышед-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4