Ы7 СОЧИПЕШЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 568 наі і|'\ стпчности, заслуживаетъ воспроизведенія; ■<У капсдаго мужчины была своя дама —■ и ■ненремѣнно не жена: еопйШо зіпе диа поп. Танцы были тоже какіе-то импровизированные. Въ одномъ углу нляшутъ и расиѣваютъ ■сагта^поіе; въ другомъ — самыя сливки аателлигенціи, сѣдобородые мужи, должно ■быть, всномнивъ Парижъ и бульварный сцены 48-го года, въ шляпахъ, съ сигарами въ рукахъ, тоиочутъ ногами и раснѣваютъ марсельезу... Здѣсь въ бѣшеной мазуркѣ несутся влюбленный пары... Тамъ —какой то нескладный галопъ почтеннаго критика въ юпкѣ подъ ручку съ мизернымъ лысымъ педагогомъ. Однимъ словомъ, картина! И все это подъ акомпаниментъ хохота, пѣсенъ и болтовни, подъ громогласное пѣніе Крамского». Но у бѣдной Наденьки, не смотря на •ея лучезарность, не было кавалера, хотя ея положепіе, какъ дѣвицы, было въ этомъ отношеніи особенно выгодно тамъ, гдѣ у каждаго мужчины была своя дама и непремѣнно не жена». Оловянные глазки Наденьки затуманились, курносый носикъ покраснѣлъ, она сѣла въ уголъ и задумалась о суетѣ мірской. Но вотъ къ ней довольно вольно подсѣлъ Ыордвиновъ и позвалъ танцовать. Наденька мигомъ воспрянула; ее замѣтили! Въ знакъ благодарности, она тотчасъ же влюбилась въ Мордвинова, но когда тотъ ■•ее отвергъ, она окончательно познала всю мелкость окружавшихъ ее людей и опять заметалась на всемъ невообразимо громадяомъ и невообразимо пустомъ пространствѣ, граничащемъ съ одной стороны Свифтомъ, а съ другой ѵіоІеМез сіе Рагте. Бѣдная Наденька! Еслибы ея біографія •состояла только изъ подобныхъ неудачъ, то, не смотря на всю мелочность мотивовъ ея не- -счастія, можно бы было простить ей ея неосновательный бутады на людей, не оцѣнившихъ ея оловянныхъ глазъ, и отъ души пожалѣть ее. По человѣчеству пожалѣть. Даже не по человѣчеству, а такъ; какъ невольно жалѣешь всякую тварь божію, чистую и не чистую, если видишь, что ея жизнь неирілтно сложилась. Конечно, всѣ эти пререканія съ разными «новыми людьми», «агитаторами>, ссливками интеллигенціи » и проч., нререканія изъ-за собственныхъ прекрасяыхъ или непрекрасныхъ глазъ, остаются, во всякомъ случаѣ, нелѣпыми и ненривлекательными. Но самую обладательницу глазъ всетаки пожалѣть можно. Однако, я не жалѣю Наденьку. Окон- 'чанія «Идеалистки» еще нѣтъ на лицо и я не знаю, какъ справится авторъ съ своей -героиней. Думаю, что онъ ее уморитъ. Наденька еще и еще разъ пронесется бабочкой со Свифта на флаконъ ѵіоІеНез (іѳ Рагте и обратно, совсѣмъ, совсѣмъ убѣдится, что никто не въ состояніи оцѣнить ее, и, истомившись, умретъ. Умретъ какъ - нибудь особенно. Либо на солнцѣ растаѳтъ, либо, какъ роза, увянетъ и душа ея, видимо для всей публики, вознесется на небо, какъ возносится душа Маргариты въ оперѣ <Фаустъ», а могилу ея закроють цѣлой горой цвѣтовъ запоздалые поклонники. Или, какъ поется, въ какомъ-то водевилѣ, Наденька... «съ флаконами въ рукахъ, станетъ плавать вся въ духахъ». Поплаваетъ, поплаваетъ и утонетъ, какъ новая и гораздо болѣе ароматическая Офелія, а благодарные парфюмеры изобрѣтутъ новые духи «Надинъ ароматикъ». Но даже и въ такомъ трагическомъ случаѣ я не пожалѣю о Наденькѣ и буду имѣть жестокость сказать: дурная трава изъ поля вонъ. Если вы потрудитесь внимательно прочитать тѣ страницы «Идеалистки >, на которыхъ описываются взаимныя отношенія Крамскаго и Наденьки Ракитиной, вы должны будете согласиться, что я правъ. Крамской—самая симпатичная фигура въ «Идеалисткѣ». Это человѣкъ слабой воли и не богъ знаетъ какихъ широкихъ идеаловъ, но сама г-жа Стацевичъ признаетъ за нимъ и умъ, и душу недюжинную. Онъ безъ памяти влюбленъ въ Наденьку. И посмотрите, какъ дрянно, какъ—скажу прямо —подло играетъ лучезарная дѣвица на этомъ инструментѣ. Наденькѣ, замѣтьте, двадцать три года. Годы, конечно, молодые, но двадцать три года не шестнадцать лѣтъ, особливо когда обладательница ихъ глотаетъ и Гете, и Мялля. Шестнадцати, семнадцатилѣтней дѣвочкѣ простительно, играючи, царапать чужую душу по невѣдѣнію. Но что прощается котятамъ, за то кошекъ бьютъ. Наденька, какъ ни глупа она (въ этомъ надо признаться), понимаетъ, что Крамской ее любитъ и мечтаетъ на ней жениться. Сознаетъ она также, что сама она его полюбить никогда не можетъ, хотя бы уже потому, что еслибы этотъ честный и умный человѣкъ пустился въ область хореграфіи, такъ у него вышло бы нѣчто въ родѣ медвѣжьяго представленія, какъ дѣвки горохъ воруютъ. А для Наденьки «вся суть была въ вальсѣ». Но Наденька понимаетъ, кромѣ того, что Крамской человѣкъ слабый, на которомъ ѣздить очень легко, и потому неустанно, изо дня въ день, щекочетъ его, позволяя себѣ, въ качествѣ «порывистой натуры», то приласкать несчастнаго, то оттолкнуть, то подразнить, то чуть не на шею къ нему лѣзть и унижать то себя, то его. Словомъ, изъ жизни человѣка, и безъ того измученнаго и безсиорно заслуживающаго лучшей участи, лучезарная Наденька ухитрилась устроить адъ; настоящій адъ, въ сравненін съ которымъ обличаемый г-жею
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4