561 ЛИТЕР АТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1878 г. 562 этой сторонѣ дѣда мы ничего не узнаемъ іізъ « Идеалистки >, кромѣ нѣсколькихъ бѣг- .лыхъ свѣдѣній о Крамскомъ. Все вниманіе какъ самой Наденьки, такъ и ея біографа, устремлено на сферу половыхъ отношеній и различныхъ увѳселеній, тогда какъ, по обстоятельствамъ дѣла, совершенно невѣроятно, чтобы ничего иного Наденька и не .встрѣчала. Замѣчательно вотъ что. Съ Талызинымъ, человѣкомъ, рекомендуемымъ за отпѣтаго, Наденька заговаривала иногда, какъ очень забавно сама разсказываетъ, <объ чемъ-нибудь серьезномъ: о Сненсерѣ, о нравственности, о своихъ стремленіяхъ къ совершенствованію», на что получала только одну отновѣдъ, что все это, дескать, не бабьяго ума дѣло. Но, напримѣръ, съ « агитатор омъ ж ученымъ, которому предстоитъ блестящая будущность», съ Мордвиновымъ, она только танцовала, да въ жертвы себя предлагала. Правда, Мордвиновъ изумительно танцовадъ. Наденька и до сихъ поръ вспоминаетъ объ этомъ обстоятельствѣ съ содроганіемъ. «Вся суть дѣла была въ вальсѣ, —разсказываетъ •она. —Онъ танцовалъ его такъ (она замѣтно вздрогнула и нервно повела плечами)... Духъ захватывало! Ни прежде, ни послѣ я такъ не танцевала». Это такъ. Но вѣдь Мордвиновъ былъ, кромѣ того, «рьяный агитаторъ» и «ученый съ блестящею будущностью». Почему же бы Наденькѣ, вмѣсто Талызина, отъ котораго завѣдомо, какъ отъ козла молока, не поговорить съ Мордвиновымъ «о Спенсерѣ, о нравственности, о своихъ стрежюніяхъ къ соверпіенствованію». Можетъ быть онъ такое ей сказалъ бы, что всяішмъ ея разочарованіямъ конецъ настадъ ■бы. Можетъ быть и нѣтъ, конечно, но отчего же не попробовать? А она именно даже .и не попробовала. Наденька «все не въ то зіѣсто попадала» и въ этомъ ея истинная >бѣда, а совсѣмъ не въ ея лучезарности, Еакъ Наденька, такъ и ея біографъ, очевидно, весьма недовольны встрѣченнымъ ими въ изображаемомъ кружкѣ неуваженіемъ къ семейному принципу. Она (право, не разберешь, гдѣ кончается обожаемая Наденька и гдѣ начинается обожающая г-жа Стацевичъ) саркастически подчеркиваетъ, что люди эти были снисходительны къ ея таинственнымъ прогулкамъ въ лѣсу съ художникомъ Истомннымъ; что тамъ считалось позводитедьнымъ мужчинѣ публично по - ложить голову на плечо дѣвицы. Она негодуетъ на Павлищевыхъ, которыхъ только хронически можно называть людьми «семейными» и которые живутъ «по Чернышевскому». Она негодуетъ и на Талызина, который пропагандируетъ ей свободную любовь; и на Мордвинова, который < былъ женатъ фиктивно, съ благотворительною цѣлью, и жилъ съ какою-то артисткой, у которой быдъ свой аші йе соеиг». Донустимъ, что все это, въ самомъ дѣлѣ, неодобрительно. Но, вѣдь, Наденька играетъ роль того сІіаЫе, дш ргёсЬе 1а шогаіе. Чѣыъ кумушекъ считать трудиться, Не лучше-дъ на себя, кума, оборотиться. Припомните, въ самомъ дѣлѣ, какую важную роль въ дѣлѣ переправы Наденьки въ Петербурга, игралъ оффенбаховскій мотивъ «всѣ мы жаждемъ любви». Припомните, что отъ свободной любви къ Истомину ее удержалъ только пропагандистъ свободной любви Талызинъ, что отъ свободной любви къ Мордвинову ее удержалъ только отказъ самого Мордвинова. Поэтому негодованіе Паденьки на недостатокъ уваженія къ семейному принципу что-то подозрительно. Не потому ли оно такъ сильно, что тутъ опять замѣшались личныя неудачи, неудачи на поприщѣ той самой свободной любви, которая нынѣ объявляется зелѳнымъ виноградомъ? Весьма можетъ быть. Даже навѣрноѳ такъ. Будь я на мѣстѣ г-жи Стацевичъ, я взялъ бы весь фактическій матеріалъ < Идеалистки» (за исключѳніемъ, конечно, кое-какихъ невѣроятныхъ подробностей), но воспользовался бы имъ совсѣмъ иначе. Факты остаются фактами, но разсказать ихъ можно на разныя манеры, и я не могу удержаться, чтобы не привести одного образчика различія манеры, который самъ собой подвертывается подъ руку. Былъ канунъ свѣтдаго праздника. На Наденьку нашелъ стихъ разочарованія. Она нисала въ своемъ дневникѣ: «Первый разъ въ теченіи пятнадцати лѣтъ я пропустила (этотъ и прочіе курсивы принаддежатъ Наденькѣ) эту ночь. Я спада, усталая, измученная всѣмъ вчерашнимъ и сегодняшней сценой съ Крамскимъ. Я не встрѣтила праздника. Я одна теперь. Глухо доносится церковный звонъ. Во всѣхъ окнахъ свѣтъ. Весь Петербурга не спитъ. И не одинъ Петербурга; вся Россія... Вѳсьиа^оЛ» встрѣчаетъ, а мы!.. Какъ тяжело жить чужой среди народа и не мочь уже больше вмѣстѣ съ нимъ, въ одномъ храмѣ, одному и тому же Богу поклониться... Семья! младенчество! вѣра! мнѣ жаль тебя> и проч. Можетъ быть въ эту же самую минуту двойнику Талызина Минералову не даютъ, какъ разсказываетъ г. Полонскій, водка у Ероликовыхъ. Минераловъ доказываетъ, что ему должны дать водки, потому что сегодня праздниковъ праздникъ и торжество изъ торжествъ. < — Да какой для васъ сегодня праздникъ, сказалъ Умековъ. —Развѣ вы хри-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4