515 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 516 І{ |мЫ* дованія и, въ лучшемъ случаѣ, сожалѣнія. Ему точно закрыты всѣ жизненные пути, по которымъ свободно и гордо гуляютъ остальныя дѣйствующія лица романа и который, по скольку онъ самъ къ нимъ причастенъ, являются для него источникомъ мучительныхъ процессовъ покаянія, стремленія вонъ, на волю, въ другія свѣжія сферы, въ тѣ самыя, куда Мефистофель приглашалъ Фауста на кухню вѣдьмъ. Это мотивъ въ русской беллетристикѣ совсѣмъ новый. И, пожалуйста, не смѣшивайте мотива съ темой, психологическаго момента съ фабулой разсказа. Если взять внѣнінюю только исторію людей, въ родѣ Левина, то написать на эту тему вполнѣ законченную беллетристическую вещь совсѣмъ не трудно, и примѣры эти, хотя въ очень ограниченномъ количествѣ—разъ, два, да и обчелся—однако, бывали. Но ввести въ разсказъ живую струю самаго психическаго процесса во всѣхъ его тонкостяхъ и подробностяхъ и, въ то же время, дать вещь цѣльную, законченную, которая сама за себя говорить, безъ авторскихъ комментаріевъ —въ высшей степени трудно. Психическій моментъ, о которомъ идетъ рѣчь, такъ новъ и оригиналенъ, что изображеніе его совершенно недоступно тому, кто лично на себѣ не переживалъ его, хотя отчасти. А тотъ, кто его переживаетъ, не можетъ отнестись къ дѣлу на столько спокойно, чтобы войти въ условный рамки романа иди драмы съ завязкой, развитіемъ, коллизіями и развязкой. Представьте себѣ, что самъ Левинъ вздумалъ писать романъ въ тѣ времена, когда онъ раздумываетъ о своемъ впутренпемъ состояніи на сѣнокосѣ или подвергаетъ себя строгому самодопросу въ разговорѣ съ 06лонскимъ на охотѣ. Ясно, что романа онъ не напишетъ. Отъ всей своей привычной обстановки, а слѣдовательно и отъ обычныхъ мотивовъ романа онъ далекъ: если помните, для него въ это время и его возлюбленная Китти отступаетъ совсѣмъ на задній планъ. Свое же особенное психическое содержаніе онъ, естественно, не можетъ настолько, какъ говорятъ нѣмцы, объективировать, чтобы встать въ отношеніи къ нему въ положеніе посторонняго зрителя. Онъ самъ такъ полонъ тѣмъ психологическимъ мотивомъ, который одинъ только и способенъ его занимать, самъ такъ тревожно и скептически относится къ каждому своему шагу, что не можетъ не обрывать разсказа, не выскакивать впередъ и т. п. Подождите, пока уляжется это душевное смятеніе, завершится такъ или иначе психическій процессъ—и Левины дадутъ беллетристику, не уступающую старой въ цѣльности и законченности. Теперь же они. обладая, можетъ быть, огромными талантами, или вовсе не принимаются за романъ, или расходуются на пробы, по необходимости не удачныя и не доходящія по этому до читателей, или, наконецъ, даютъ обрывки и помѣсь беллетристики съ публицистикой. А между тѣмъ, все чуткое и очень талантливое непременно должно притягиваться сюда, потому что тупая и неразборчивая бездарность новыхъ путей не ищетъ и осыпаетъ читателей старыми погудками на старый ладъ, приправляя ихъ для пряности уголовщиной. Такимъ образомъ, голый фактъ пониженія уровня беллетристики нельзя не признать. Но онъ свидѣтельствуетъ о ростѣ мысли, уясненіи идеаловъ, сближеніи литературы съ жизнью. Въ выработкѣ этого результата, конечно, принимали косвеннымъ образомъ, огромное участіе и сДобролюбовъ, и его друзья», за что имъ вѣчная благодарность. Но не трудно видѣть, что исторія на нихъ не остановила своего теченія, что ростъ мысли и выясненіе идеаловъ безостановочно продолжаются. И нужно скорбѣть не о томъ, что мы имѣемъ мало законченныхъ беллетристическихъ произведеній, а объ томъ, что старыхъ погудокъ на старый ладъ печатается еще слишкомъ много. Это показываетъ, что мысль ростетъ, идеалы выясняются, становятся ближе сердцу писателей, но все это происходитъ въ очень маленькой кучкѣ людей, а все остальное пробавляется чѣмъ Богъ пошлетъ. Въ этомъ послѣднемъ направленіи мы видимъ не кажущееся только, а дѣйствительное паденіе беллетристики. Разборъ трехъ-четырехъ шаблонныхъ романовъ или драмъ, которымъ я теперь не могу заняться, показалъ бы съ полною ясностью, что иначе и быть не можетъ. Совершенно то же самое замѣчаемъ мы и въ другихъ сферахъ литературы и не только литературы, а и жизни; рѣшительный прогрессъ въ небольшой сравнительно кучкѣ людей и пониженіе въ остальномъ. ^Это пониженіе, естественно сильнѣе бросающееся въ глаза, а потому выдаваемое за общее, безъисішочительное положеніе дѣла, ни для кого не составляетъ тайны. Ему придумывались разныя объясненія. Г. Антоновичъ, бѣгло ихъ перечисляя, говоритъ объ одномъ изъ нихъ слѣдующее: «Говорятъ, что наша литература хирѣетъ и чахнетъ... оттого, что она не имѣетъ живой связи съ народомъ, то-есть съ простымъ народомъ и именно съ тѣмъ простымъ народомъ, который живетъ въ. деревнѣ. Чего же можно ожидать, кромѣ фантазерства или мертвечины, отъ подобной кабинетной, книжной литературы, не видавшей и въ глаза тѣхъ людей, на которыхъ должна быть направляема ея забот-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4