~\ЖѴШГШал ѵ 499 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 500 |:іі 1:1») «" і "гъ ііі ІПІІН радикаіъ, говорнтъ подобныя вещи!.. Точно, въ самомъ дѣлѣ, конституція— какія-нпбудь модныя панталоны; надѣвши нхъ, варварство превращается въ цивнлнзацію, дпкій паша и эффендн сразу вѣшаетъ на стѣнку свой кнутъ и анджаръ... Нашъ диспута перешелъ незамѣтно на скользкую почву внутренннхъ отношеній Россіп... Я замѣтнлъ въ этомъ передовомъ человѣкѣ. одноыъ изъ самыхъ яркпхъ умовъ французскаго народа, туже горькую иронію, _ ту же, односторонность и то же... пренебрежете и невниманіе, которое поражало меня во всѣхъ публицистахъ Запада, съ которыми мнѣ приходилось сталкиваться. Когда, наконецъ, я перешелъ къ французскимъ дѣламъ, Луи-Бланъ замѣтидъ очень любезно: — Мои взгляды совершенно солидарны съ республиканскишн органами. Читайте «КарреЬ и другія газеты. Затѣмъ хозяинъ сталъ мѣшать уголья въ горѣвшемъ каминѣ, давая этимъ понять, что визиту пора окончиться. Я сталъ прощаться... Трудно передать вамъ то впечатлѣніе, которое произвела на меня эта маленькая, сморщенная фигура съ повисшимъ къ низу носомъ, характерными складками морщинъ на лбу и о коло губъ, н съ глазами, глубокими, умными—но, вмѣстѣ съ тѣмъ, какими-то холодными и злыми. Отъ Луи-Блана вѣяло холодомъ, чувствовалось, что онъ умѣетъ глубоко презирать и ненавидѣть и, вмѣстѣ съ тѣмъ, не видѣлось ни одной искорки той чудной душевной теплоты, которая составляетъ такую чарующую силу именно въ великомъ человѣкѣ, будь даже онъ самымъ отчаяннымъ полптическпмъ врагомъ>. Если читатель нѣсколько напряжетъ воображеніе и воспроизведетъ эту картину свиданія русскаго адаманта съ Луи Бланомъ живьемъ, въ лицахъ, то, безъ сомнѣнія, ему станетъ ясно, почему глаза стараго француза были «холодны и злы»; почему на приглашеніе адаманта перейти къ французскимъ дѣламъ онъ «очень любезно» отказался отъ бесѣды и тотчасъ же «сталъ мѣшать угодья въ каминѣ >. А! старому французу съ такими холодными глазами слишкомъ близки и святы домашнія дѣла своей родины, чтобы онъ могъ спокойно смотрѣть, какъ г. Рагізіен начнетъ ихъ безцеремонно перемалывать жерновами своей мельницы. Но г. Рагізіеп очевидно еще многое скрылъ. Такъ онъ ничего не приводить изъ разговора на тему «внутреннихъ отношеній Россіи», заявляя только, что такой разговоръ былъ и что Луи Бланъ обнаружилъ въ немъ «иронію», «пренебреженіе» и «невниманіе». Далѣе, Луи Бланъ рекомендовалъ Виктору Гюго адаманта, какъ «начинающаго поэта и представителя интеллигенціи своей страны», а рекомендовать его такъ онъ могъ только со словъ самого корреспондента, каковыя слова корреспондентомъ не опубликованы. А словечки, должно быть, были хорошія. Надо замѣтить, что корреснонденція о Луи Бланѣ не ограничивается оиисаніемъ визита. Къ нему лридѣлана еще характеристика Луи Блана, изъ которой мы узнаемъ, между прочимъ,. что «въ своей знаменитой теоріи организаціи труда Луи Бланъ требовалъ безусловно одинаковой платы для всѣхъ производителей, но въ противоположность Фурье допускалъ отдѣльное вознагражденіе таланту, умственному труду и художеству»; что ко времени изгнанія Луи Блана «относится почти вся его Нізіоіге йе йіх ап8>; что къ этому жевремени относится его пропаганда знаменитой позитивной философіи Огюста Конта въ Англіи». Все это —чистый вздоръ. Во-пер^ выхъ, «отдѣльное вознагражденіе таланту, умственному труду и художеству» при равенствѣ заработной платы есть безсмыслица, въ которой Луи Бланъ совершенно неповиненъ. Во-вторыхъ, «вознагражденіе таланту» никоимъ образомъ не можетъ быть поставлено «въ противоположность Фурье >, такъ какъ именно по формулѣ Фурье (и въ этомъ ея особенность) продукта распредѣляется между трудомъ, капиталомъ и талантомъ. Въ-третьихъ, Нізіоіге сіе гііх апз написана въ сороковыхъ годахъ, а не во время изгнанія. Въ-четвертыхъ, Луи Бланъ пропагандой позитивизма никогда не занимался. И все это еще далеко не весь вздоръ господина Рагівіеп, обязательно предложенный «Новымъ Временемъ> своимъ чнтателямъ. Примите въ соображеніе, что корреспондента пишетъ изъ Франціи, что онъ готовился къ встрѣчѣ съ Луи Бланомъ, что существуетъ множество книжекъ, изъ которыхъ онъ могъ бы получить всѣ нужныясвѣдѣнія о личности человѣка, къ которому врывается въ перчаткахъ «гриперль» и «шапоклякѣ> на головѣ, но съ довольно скромнымъ багажемъ въ головѣ. Трудно даже себѣ представить, чего наслушался Луи Бланъ отъ этого развязнаго привата-звонаря въшапоклякѣ, отъ этого забубеннаго представителя «свѣта съ востока», считающаго себя серьезнымъ представителемъ серьезной политической печати. Но за то легко себѣ. представить что шепнулъ Луи Бланъ Виктору Гюго и Наке на счета прелестей нашего адаманта. А онъ, бѣдный, удивляется, что всѣ на него обращаютъ вниманіе, благодаря болтливости Луи Блана! Онъ принимаетъ за чрезвычайную любезность снисходительно-презрительное отношеніе къ себѣ и твердо вѣритъ, что высоко песета, знамя «спеціальнаго корреспондента большой газеты, да еще корреспондента политическаго > , что честь русской печати и «національной идеи» блистательно поддержана имъ въ салонахъ парижскихъ знаменитостей. Бѣдный наивный нриватъ-звонарь! Онъ почти такъ же непороченъ и чистъ душой, какъ. Иванъ Александровичъ Хлестаковъ въ момента изумитедьнаго лганья о тридцати ты-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4