-485 литер атурныя замѣтки 1878 г. 486 лишннхъ людей, Степановъ Трофимычей. Тѣ всю жизнь ныли, плакали, терзались, эдесли свое нытье въ публику, на торжища ■в стогна и не дѣлалн рѣшительно ничего .для прекращѳнія своихъ мученій. Нежданоаы обрываютъ дѣло съ разу. Отчего это зависитъ? Вотъ отчего. Со временъ 40-хъ годовъ, формулы жизни, захватывающія •отзыв чивыхъ людей, такъ сказать, [уловлядащія людей въ моментъ ихъ душевнаго .расцвѣта, становятся все опредѣленнѣе и -опредѣленнѣе. «Самый внутренній, культурный, такъ сказать, гуманизмъ»—это такая штука, подъ которую можно подсунуть мнотое разное. Инстинктъ жизни силенъ, и, ножа есть хоть подобіе опоры для жизни, человѣкъ за него хватается, чтобы жить, жить и лгать, хотя бы среди страшныхъ мученій. Никитинъ, раздираемый внутрен- •нимъ разладомъ, желалъ и могъ вѣрить, что -50% съ книжнаго магазина много благород- -яѣе такихъ же 50 процевтовъ съ постояла- •то двора, потому что формулы внутренняго, такъ сказать, культурнаго гуманизма, своею полною неопредѣленностью, допускали такую достановку вопроса. Съ уясненіемъ дѣла, •съ внесеніемъ въ него все большей и большей опредѣленности, такія шаткія опоры все нсчезаютъ, а, слѣдовательно, должна сокращаться продолжительность химернческаго ■существования. Та вѣра, которую Неждаяовъ публично нсповѣдуетъ, не имѣетъ ни- ■какихъ корней въ его душѣ; онъ принялъ ■ее пассивно нзъ рукъ, такъ сказать, эпохи; въ немъ самомъ живутъ инстинкты и вкусы -совершенно противоположнаго свойства. -Столкновеніе это разрѣшается цѣлымъ ря- -Домъ страданій, который, въ прежиія времена, только мѣшали бы человѣку жить, но ее обязывали бы его умереть, потому что, ■благодаря неясности очертаній его идеаловъ, ■человѣкъ этотъ могъ бы за что-нибудь въ нихъ уцѣпиться. Нежданову не за что уцѣппться, безпомощность его слишкомъ ясна, •его публичная, вѣра и его подлинные инстинкты такъ онредѣленны, такъ настоятельно сводятся на очную ставку самою -жизнью, что здѣсь не можетъ быть мѣста продолжительному обману и самообману. По ■крайней мѣрѣ, здѣсь его несравненно меньше, чѣмъ въ жизни химеръ старзвго времени. И вотъ почему, мы видимъ, что тѣ химеры ныли, ломались, но жили, тогда какъ нынѣшнія кончаютъ съ собой очень скоро, не оглашая окрестностей ламентаціями: ламеитировать некогда. Они кончаютъ скоро и очень часто даже слишкомъ скоро, въ виду одной, двухъ неудачныхъ пробъ, еще недостаточно рѣшительныхъ... Я убѣжденъ, что нзвѣстная часть нынѣш- ®ихъ самоубійствъ именно такого происхожденія. Значитъ, въ нихъ, при всей тяжѳловѣсной прискорбности факта безвремѳннаго и насильственнаго разсчета съ молодой жизнью, есть нѣчто и утѣшитѳльное. Эти трупы свидѣтельствуютъ о ростѣ мысли н идеаловъ, о томъ, что они выясняются и что познаніе добра и зла не предотавдяетъ уже нынѣ такихъ трудностей, какія лежали предъ нашими отцами, хотя практическое осуществленіѳ добра обставлено большими пренятствіями. Конечно, изиѣреніе роста мысли и общественнаго сознанія самоубійствами можетъ показаться парадоксальнымъ. Но туть дѣло не въ самоубійствахъ, а въ ихъ причинахъ, каковыя причины порождаютъ не самоубійства только, а и еще кое-что. Что именно —объ этомъ говорить не приходится здѣсь, въ литературныхъ замѣткахъ. Будѳмъ говорить о литературѣ. Толки объ упадкѣ литературы и ея значенія стали нынЬ общимъ мѣстомъ. Но г. Достоевскій замѣтилъ однажды, что сътѣхъ поръ, какъ онъ себя помнитъ литераторомъ, толки эти не прекращались, то-есть, что всегда, въ самой литературѣ, раздавались сѣтованія объ упадкѣ литературы. Надо, поэтому, думать, что и въ нашихъ сѣтованіяхъ, можетъ быть, и справедливыхъ, есть нѣкоторыя недоразумЬнія. Я обращаюсь опять къ Никитину. Г. ДеПуле характеризовалъ его, между прочимъ, если читатель помнитъ, словомъ «литературный» человѣкъ. Де-Пуле, конечно, очень хорошо понииаетъ, что хочетъ сказать этииъ словомъ и пишетъ его съ очевиднымъ сочувствіемъ. Я, будучи много моложе г. ДеПуле и зная больше по наслышкѣ тѣ времена, о которыхъ онъ вспоминаетъ, понимаю его, но сочувствовать не могу. Анной изъ моихъ читателей, можетъ быть, и совсѣмъ не пойметъ: какая это такая характеристика —литературный человѣкъ. Въ старые годы, когда воронежская интеллигенція внѣдряла въ Никитина «самый внутренній, такъ сказать, культурный гуманизмъ» и «эстетическое, глубоко-жизненное воспитаніе>, и въ особенности немного раньше, въ тѣ годы литература представляла собою нѣчто не отъ міра сего. Такъ выходило и по вкусамъ самихъ сочинителей, и по внѣшнимъ, отъ нихъ независящимъ обстоятельствамъ, и по складу всей русской жизни. Я говорю, разумѣется, вообще: исключѳнія были, даже очень крупный и всѣмъ извѣстныя. Напшнетъ человѣкъ стихотвореніе, повѣсть, выразитъ въ стихахъ или прозѣ «благоговѣйное уваженіе къ наукѣ», и дѣло въ шляпѣ; онъ литераторъ. Кто презиралъ литературу, какъ пустую болтовню, тотъ презиралъ и его; кто уважалъ литературу, какъ 16*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4