477 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1878 г. 478 •способны такъ терзать себя нелѣпымъ, нелужнымъ накопленіемъ злобы, которая разразилась, наконѳцъ, страшнымъ восклицаніемъ: «вотъмойубійца>. Выносить всю жизнь чорть знаетъ какія отношенія д.ія того, чтобы грубо, убійственно-грубо, возмутительножестоко разорвать ихъ наканунѣ смерти, когда ужъ и разрывать нечего! Жостче, безнравственнѣе, мучительнѣе для себя и для отца ничего и придумать нельзя. Отецъ, требующій у умирающаго сына ключей, мерзокъ, но хорошъ и сынъ; наносящій отцу ударъ, стоя одной ногой въ гробу. И ■еслибы понадобилось выбирать между двумя завѣдомыми-безобразіями, такъ ужъ, конечно, лучше этотъ пьяный дикарь, чѣмъ этотъ цивилизованный поэтъ. Такова одна сторона цѣльности нравственнаго образа Никитина и одна сторона лучшей изъ созданныхъ имъ поэмъ. Остальныя въ этомъ же родѣ. Любовныя дѣла Никитина и, вообще, его отношѳнія къ женщинамъ изображены въ біографіи довольно неясно, и, однако, настолько ясно, что надо признать очень вѣрнымъ слѣдующее замѣчаніе ■біографа: «Кажется, нечего говорить, что Никитинъ не могъ увлечься непосредственнымъ чувствомъ и, тѣмъ боіѣе, къ существу непосредственному». Это, дѣйствительио, такъ было во всѣхъ сферахъ жизни и дѣятельности у Никитина. Непосредственнаго чувства онъ никогда не зналъ, не зналъ и увлеченій, колеблясь на каждомъ шагу. Это бы еще не большая бѣда была какъ лично для Никитина, такъ и для потребителей плодовъ его музы, еслибы онъ облададъ выдающеюся силою мысли, которая раскрыла ■бы ему если не «звѣздную книгу > и не говоръ «морской волны >, то, по крайней мѣрѣ, кое-что изъ ближайшихъ житейскихъ дѣлъ. Но о силѣ мысли Никитина даже говорить смѣшно (г. Де-Пуле, впрочемъ, говоритъ). Даже фигуральное выраженіе «полетъ мысли > совсѣмъ не идетъ къ нему, потому что къ мысли его судьба привязала пудовыя гири. Если вычесть пятокъ-другой, дѣйствительно, удачиыхъ стихотвореній Никитина, да вещи рабски-подражательныя, то Никитинъ предстанетъ намъ именно въ видѣ химеры, съ безсильно треплющимися крыльями. Возьмемъ, напримѣръ, на удачу стихоз:вореиіе «Кладбище»: Какъ часто я съ глубокой думой Вокругъ могнл'ь одних, брожу И на курганы ихъ гляжу Съ тоской тяжелой и угрюмой, Какъ больно гшѣ, когда норой Могилыцнкъ грубою рукой, Гробъ новый въ землю опуская, •Стоить съ осклабленньшъ лнцомъ Надъ безотвѣтнымъ мертведомъ. Святыню смерти оскорбляя. Илн когда въ травѣ густой, Остатокъ жалкіП разрушенья, Вдругь черенъ я найду сухой, Престолъ ума и вдохновенья, Лишенный чести погребенья, И пораженъ. и недвижимъ, Сомнѣнья холодомъ облитый, Я мыслю, скорбію томимъ, Надъ жертвой тлѣнія забытой... И т. д. Слѣдуетъ рядъ гамлетовскихъ воиросовъ, къ которымъ прибѣгали чуть не всѣ поэты, великіе и маленькіе. Но мысль Никитина только на одну минуту поднимается къ этимъ вопросамъ и сейчасъ же тяжело опускается внизъ; «нѣтъ! прочь безплодное сомнѣнье!» и т. д. У насъ считали, а многіе и до сихъ поръ считаютъ Никитина народнымъ поэтомъ и, какъ таковаго, его и судятъ. Надо отдать справедливость г. Де-Пуле, онъ не раздѣляетъ этого предразсудка, основаннаго единственно на мѣщанскомъ происхожденіи Никитина. Г. Де-Пуле справедливо замѣчаетъ, что Никитинъ даже, собственно говоря, не зналъ народа, потому что жилъ безвыѣздно въ Воронежѣ и сталкивался съ народомъ очень одпостороннимъ образомъ: въ качествѣ хозяина постоялаго двора. Дѣйствительно, односторонность эта была такова, что внушала Никитину даже враждебное и гадливое отношеніе къ народу, которое, конечно, рѣдко проскакивало въ его поэтическія произведенія, но, тѣмъ не менѣе, существовало, а въ перепискѣ даже довольно ясно обнаруживалось. Г. Де-Пуле опять-таки вполнѣ справедливо говоритъ, что того непосредственнаго отношенія къ окружающей жизни, которымъ только и можетъ быть силенъ народный поэтъ, у Никитина не было и быть не могло: онъ былъ для этого сдишкомъ «развить», слишкомъ «рефлективенъ», слишкоиъ «литераторъ» (я прошу читателя запомнить это); онъ былъ вскормленъ не народными понятіями, а литературой сороковыхъ годовъ. Было бы, однако, совсѣмъ несправедливо относить все въ Никитинѣ насчетъ задѣвшихъ его литературныхъ вліяній, и самъ біографъ готовъ отчасти согласиться, что въ его героѣ сидѣлъ торгашъ, кулакъ. Оригинальнѣе всего выразилось это обстоятельство въ извѣстной поэмѣ «Кулакъ». Это, въ самомъдѣлѣ, замѣчательное произведете, но, главнымъ образомъ, въ томъ отношеніи, что едва-ли какому другому поэту пришло бы въ голову выражать на такомъ болыпомъ количествѣ страницъ свое сочувствіе къ кулаку. Нужно было много, если не умѣнья, то искренняго сочувствія и, такъ сказать, залѣзанія въ шкуру кулака, чтобы опоэтизировать его, не скрывая его мошенническихъ продѣлокъ и всей его безпутной йсизни.. Это очень вѣрно понялъ чуткій другъ Никитина, Придорогинъ; онъ говорилъ, что Никитинъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4