469 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ 1878 г. 470' хорошаго, большого, духъ захватывающаго. Почти безразлично, потому что тутъ дѣдо вовсе не въ определенности стреыленія, а именно только въ отзывчивости, которая является, можетъ быть, въ силу чисто физіологичѳскихъ причинъ. Но понятно, что сама по себѣ отзывчивость ничего не гарантируетъ. Она можетъ <не расцвѣсть и отцвѣсть въ утрѣ пасмурныхъ дней», можетъ вывести человѣка на твердую почву, можетъ и исковеркать его. Это зависитъ, во-первыхъ, оттого, какая действительность окружаетъ субъекта и въ какой мѣрѣ она въ него въѣлась, и во-вторыхъ, оттого, какая пища предложена ему въ моментъ запроса съ его стороны. Какой страшный крестъ можетъ, при случаѣ, наложить на человѣка своеобразная комбинация этихъ двухъ условій—это не трудно видѣть изъ біографіи одного изъ довольно извѣстныхъ нашихъ поэтовъ, Никитина, сочиненія котораго только что вышли новымъ изданіемъ. (Сочинѳнія И. С. Никитина, съ его портретомъ, ^ас-зітііе и біографіей, составленной и вновь исправленной М. Ѳ. Де-Пуле. Изданіе второе. М. 1878). Мы прослѣдимъ за ней шагъ за шагомъ, по разсказу г. Де-Пуле, приводя въ подлинникѣ тѣ мѣста, который всего ярче освѣщаютъ «лучшую, по словамъ біографа, поэму Никитина—его жизнь и лучшій изъ созданныхъ имъ типовъ —его самого >. Тогда и выяснится, насколько хороша эта поэма и этотъ типъ.' Не предрѣшая ничего, скажемъ только, что біографія Никитина, во всякомъ случаѣ чрезвычайно поучительна. Иванъ Савичъ Никитинъ, воронежскій мѣщанинъ, родился въ 1824 г. Отецъ его былъ человѣкъ состоятельный, торговые обороты его простирались не менѣе, какъ на сто тысячъ рублей ассигнаціями—сумма, по тогдашнему времени, очень почтенная. Онъ былъ человѣкъ умный, не лишенный нѣкотораго образованія (въ мѣщанство онъ перешелъ изъ духовнаго званія), но очень крутого нрава, что тяжело ложилось на семью. Грамотѣ Никитинъ-сынъ научился, невидимому, очень рано у сапожника; первый прочитанныя имъ книги были «Мальчикъ у ручья» Коцебу и «Луиза, или подземелье ліонскаго замка» Радклифъ. Восьми лѣтъ онъ поступилъ въ духовное училище, а, окончивъ тамъ курсъ—въ семинарію. Учился онъ очень хорошо, но особенно отличался въ словесности. Между прочимъ, и первое свое стихотвореніе онъ написалъ въ семинаріи и показадъ профессору словесности. «Профессоръ похвалилъ и совѣтовалъ продолжать. Вначалѣ 40-хъ годовъ, въ воронежской семинаріи были еще свѣжи воспоминанія о Серебрянскомъ и о его другѣ, Кольцовѣ; поэтому литературная производительность пользовалась у семинаристовъ болынимъ почетомъ. Между ними Никитинъ скоро пріобрѣдъ названіе семинарскаго литератора, семинарскаго поэта в такое прозваніе нравилось самолюбію от|^ц поэтому о какомъ-нибудь противодѣйствщ наклонностямъ сына онъ не могъ и думать». Вообще, отецъ не только не противодѣйствовалъ умственному развитію сына, но даже мечталъ видѣть его въ университетѣ —фактъ,, не совсѣмъ обыкновенный въ его время и въ его кругу. Но пока что, а дѣла отца стали по какимъ-то причинамъ разстроиваться, онъ началъ запивать, а, глядя на него и терпя отъ него разныя надругательства, запьянствовала и мать Никитина. Молодому семинаристу тѣмъ тошнѣе было присутствовать при домашнихъ безобразіяхъ, что въ семинаріи онъ пошохадъ совсѣмъ другого —Бѣлинскаго, съ его горячимъ, хотя и неопредѣленнымъ зовомъ къ добру, правдѣ и красотѣ. Вмѣсто университета онъ попалъ, однако, за прилавокъ. Почему это такъ вышло, разсудить изъ нредставленныхъ біографомъ. данныхъ довольно трудно. Отецъ, не смотря на разстройство своихъ дѣлъ, не отступалъ отъ свой мечты; сынъ, какъ говорить, правда, вскользь г. де-Пуле — тоже. Дѣло, повидимому, встало изъ-за матери, которая на колѣняхъ просила мужа не отпускать Ивана Савича въ чужой городъ. Почему самовластный старикъ сдался на просьбу жены, понять тѣмъ труднѣе, что а послѣ смерти матери (послѣдовавшей всегочерезъ полгода по окончаніи Никитинымъ семинарскаго курса), молодой человѣкъ всетаки остался за прилавкомъ и въ университетъ не попалъ. Должно быть, самъ. поэтъ не особенно рвался. «Еще прежде,, при матери, говорить г. де-Пуле: —Никитинъ просился у родителей отпустить его изъ Воронежа въ другой какой-нибудь городъ—зачѣмъ? онъ самъ не могъ дать себѣ. отчета». Какъ бы то ни было, но будущій поэтъ стоитъ за прилавкомъ. Съ смертью матери, торговый дѣла пошли еще хуже, потому что отецъ окончательно запилъ. Многогоря исныталъ за это время двадцатилѣтній поэтъ. Отецъ не только пилъ, онъ, во-первыхъ, пропивалъ все, что можнобыло пропить, а во-вторыхъ, буйствовалъ. «Иванъ Савичъ! —кричалъ онъ пьяный: — Иванъ Савичъ! Подлецъ, такой-сякой! А. кто далъ тебѣ образованіе и вывелъ тебя въ люди? А? не чувствуешь? Не почитаешь, отца? Не кормишь его хлѣбомъ. Вонъ изъ моего дома...- —И все, что стояло на столѣ для потребы пьянаго человѣка —огурцы, хлѣбъ, солонка, рюмка, стаканы, все это летѣло въ бѣднаго Ивана Савича. И такъ каж-.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4