465 ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМЬТКИ 1878 г. 466 «личныхъ, эгоистическихъ интересовъ» и «практической жіізни >, въ которую русское общество было погружено передъ войной. Слова его прожигаютъ страницы «Вѣстника Европы» и сердца читателей. И не замѣчаетъ г. Утинъ, что его грозный бичъ полосуетъ его собственное, утинское тѣло, принимавшее такія граціозныя позы и аттитюды еъ струсберговскомъ процессѣ. Это ли не химера, не центавръ, зоологически невозможный, имѣющій человѣческую голову и конское туловище? И куда бы вы ни по- ■смотрѣли, вездѣ вы увидите длинные ряды химеръ, центавровъ и сфинксовъ, у кото- .рыхъ не то что нѣтъ ничего общаго между «ловомъ и дѣломъ (это бываетъ и съ просто слабыми и безхарактерныии людьми), а которые совмѣщаютъ въ себѣ признаки совершенно разнородныхъ существъ. Мы такъ къ этому привыкли, такъ сжились съ этимъ химерическимъ сосѣдствомъ, что многіе, не •обинуясь, пожпмаютъ копыто центавра, точно •оно и въ самомъ дѣлѣ не копыто, а чело- ®ѣческая рука. Я не объ тѣхъ лошадяхъ говорю, которые просто, болѣе или менѣе искусно, притворяются людьми, притворяются ■сознательно, съ совершенно опредѣленною цѣлью. Это просто дрянь, заслуживающая узды, возжей, чего хотите, но не пристальнаго разсмотрѣнія, потому что даже въ чисто психологическомъ смыслѣ она не представляетъ никакого интереса: купилъ человѣкъ въ магазинѣ маску, надѣлъ ее, носитъ, пока требуется, а потомъ снялъ, ни мало не поаредивъ подлпннаго лица своего, очень хорошо зная, что одно дѣло—маска и другое дѣло—подлинное лицо. Лядова и г. Утинъ— люди не этого сорта. Конечно, и они надѣваютъ нѣкоторымъ образомъ личину, изображая фривольную греческую царицу и пламеннаго ненавистника «эгоистическихъ интересовъ». На дѣлѣ, одна не такъ ужъ фривольна, а другой не такъ ужъ полонъ самоотверженія. Надѣвая на себя личину, оба -эти человѣка въ значительной степени руководствуются практической сметкой, художественнымъ инстинктомъ и другими второсортными умственнымиспособностями, позволяющими имъ попасть въ надлежащій тонъ и сыграть предположенную роль. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, они чрезвычайно проникаются ■этою ролью. До такой степени, что г. Утинъ ■заливается слезами, «когда о честности высокой говоритъ>, а Лядова, не смотря на свою богомольность и вполнѣ добропорядочную жизнь внѣ театральныхъ подмостковъ, усвоиваетъ всѣ тончайшія черты личности .легкомысленной Елены. Вы не должны смущаться этими примѣрами, взятыми изъ те- ■атральнаго міра. Я какъ то присутствовалъ при разговорѣ объ томъ, каковъ бы былъ въ роли Гамлета одинъ чрезвычайно талантливый русскій актеръ, до сихъпоръне пробовавшій себя въ подобныхъ роляхъ. Одинъ мой пріятель остроумно замѣтилъ, что актеръ этотъ началъ бы знаменитый мрачный монологъ Гамлета такъ: Быть или не быть? Съ паіьцемъ девять, Съ огурцоыъ пятнадцать! Не знаю, такъ ли было бы на самомъ дѣлѣ, но вѣрно то, что актеръ, какъ и всякій художникъ, не можетъ мало-мальски сносно передать то, чего въ немъ самомъ нѣтъ, хотя въ видѣ зародыша. Но мнѣнію знатоковъ, г. Утинъ и Лядова исполияютъ свои роли хорошо, а потому нельзя сомнѣваться, что въ слезахъ адвоката и въ легкомысліи актрисы есть нѣчто подлинное, изъ души идущее. Это не совсѣмъ маска. Но вѣдь Лядова крестилась и жарко молилась христіанскому Богу, выходя на подмостки, а г. Утииъ бичуетъ эгоистическіе интересы, геройствуя въ московской Струсбергіадѣ. Какъ связать все это? какъ объяснить психическіе процессы, совершающіеся въ Лядовой и въ г. Утннѣ? Психологія пока дѣло довольно темное, но нужно думать, что оба названный лица, по легкомыслие иди по неспособности къ самоанализу— не полные хозяева въ своей собственной душѣ и даже не пытаются связать концы съ концами въ своей внутренней жизни. Какъ у Фауста г^ѵеі Зееіеп ѵоЬпеп іп сіег Вшзі, такъ и у г. Утина и Лядовой живутъ въ груди двѣ души. Разница, и не маловажная, состоитъ въ томъ, что Фаустъ зналъ, что онъ химера, а потому мучился своимъ «двоедушіемъ», боролся, терзался, искалъ выхода, а Лядова и г. Утинъ невинны, какъ Адамъ и Ева до вкушенія плодовъ древа познанія добра и зла. Муки «больной совѣсти» имъ такъ же мало извѣстны, какъ тому купцу, который ставитъ свѣчку Николаю Чудотворцу въ благодарность за удачу злостнаго банкротства. Молитва сама по себѣ, канканъ самъпо себѣ; Струсбергіада— сама по себѣ, бичъ 'моралиста—самъ по себѣ. И нисколько они другъ другу не мѣшаютъ. Жизнь такихъ людей можетъ быть въ извѣстномъ смыслѣ очень любопытна, но трагедіи изъ нея не скроишь. Это матеріадъ для водевиля, самое большое для комедіи, могущей получить трагическій оттѣнокъ, но только со стороны, въ тѣхъ третьихъ лицахъ, съ которыми этихъ забавныхъ химеръ стадкиваетъ жизнь. Но не всегда химеры забавны. Онѣ могутъ быть носителями глубокаго страданія, если даже сознаніе своего «двоедушія» не достигаетъ такой страшной ясности, какъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4