455 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 456; /У'* тельно, заслугой для человѣка; но дать то же число ударовъ другому, безъ его согласія, было бы грѣхомъ>... Вентамъ недоумѣваетъ, почему аскетъ истязуетъ самого себя, но другого, безъ его согласія, истязать не станетъ. А недоумѣваетъ онъ потому, что не понимаетъ ни объективныхъ, внѣшнихъ источниковъ аскетизма, ни его субъективныхъ, внутреннихъ побужденій. Аскетизмъ, съ одной стороны, гораздо ближе къ принципу личиаго интереса, а съ другой —гораздо дальше отъ него, дѣмъ дуыаетъ знаменитый пророкъ утилитаризма. Конечно, какой-нибудь Сенека, щеголявшій тэоретическимъ презрѣніемъ къ наслажденіямъ и бывпгій, въ то же время, прихвостнемъ Нерона, могъ развивать свои нравственный темы единственна въ видахъ репутаціи и славы. Справедливо, что честолюбіе можетъ повести и къ практическому осуществленію аскетическаго принципа. Исторія знаетъ не мало такихъ примѣровъ. Справедливо также, что награда въ будущей жизни большинствомъ аскетовъ принимается въ соображеніе. Но исчерпываются лп этими мотивами всѣ источники аскетизма? Рѣшительно нѣтъ. Вентамъ обратилъ вниманіе только на случайный привѣски къ какому-то особенному, спеціально- аскетическому побужденію—привѣски, берущія начало въ опредѣленной обстановкѣ, которая можетъ быть и не быть на лицо, отнюдь, въ послѣднемъ случаѣ, не устраняя самаго аскетизма. Я ссылаюсь на вашъ личный опытъ. Помните, какъ Рахметовъ ложился на кровать, утыканную гвоздями. Надо правду сказать, это —довольно неудачный, неумѣлый образъ, но въ немъ есть правда, и вы должны это очень хорошо знать. Вамъ, конечно, не разъ случалось иЛи лично испытывать, или близко около себя видѣть не только совершенно сознательное отреченіе отъ наслажденія, но и прямой позывъ къ страданію, хотя и не въ такой нескладной и утрированной формѣ, какъ лежаніе на гвоздяхъ. Вы урѣзываете свой бюджѳтъ наслажденій, прямо ищете лишеній и дѣлсете это, замѣтьте, совсѣмъ бѳвъ мысли о славѣ или какой-нибудь наградѣ со стороны. Если не всѣ вы такъ самоотверженны, то вы понимаете всетаки, что это — дѣло очень возможное. И, значитъ, Вентамъ долженъ бы былъ стать иередъ подобнымъ явденіемъ въ тупикъ, онъ не можетъ свести его къ началу личнаго интереса. Съ его точки зрѣнія, такой аскетизмъ (а онъ можетъ идти очень далеко) составляетъ уже не кажущуюся, а дѣйствительную и непримиримую противоположность личному началу. А между тѣмъ, здѣсь-то именно личное начало и торжествуетъ. Если на васъ не дѣйствуютъ ни стимулъ славы, ни стимулъ награды или, по крайней мѣрѣ, кромѣ нихъ, дѣйствуетъ еще нѣчто, то это нѣчто должна состоять исключительно въ примиреніи съ самимъ собой, съ своей собственною личностью. Мимоходомъ сказать, Вентамъ не^ понималъ даже такой простой вещи, какъ совѣсть, и не понималъ именно потому, что. совѣсть есть та почва, на которой происходптъ разладъ и примиреніе съ самимъ собою. Онъ увѣрялъ, что совѣсть выдумали философы въ родѣ того, какъ нѣмецъ выдумалъ обезьяну (Милль значительно исиравилъ эту нелѣпость своего учителя). Всѣ подобный слова онъ предлагалъ выкинуть изъ, лексикона и замѣнить ихъ выраженіями представленій страданія и наслажденія. Оно, пожалуй, можно. Спокойная совѣсть есть состояніе наслажденія, угрызенная, больная, совѣсть— состояніе страданія. Это несомненно. И отсюда, съ утилитарной точки зрѣнія, вытекаетъ, что поступковъ, разрѣшающихся угрызеніями совѣсти, прямой разсчетъ —избѣгать. Но какъ быть, если совѣсть предписываетъ страданіе, если только этимъ путемъ можетъ возстановиться миръ. въ душѣ человѣка, миръ въ предѣлахъ его собственной личности, совершенно независимо отъ мнѣнія другихъ людей, отъ наградъ^ вообще отъ всѣхъ стороннихъ стимулов!,?- Вентамъ отвѣтилъ бы, что человѣкъ, налагающій на себя какую-нибудь эпитемью, тѣмъ. самымъ показываетъ, что страданія, ею причиняемыя, для него меньше страданій, производимыхъ угрызеніями совѣсти. Но надо же положить какую-нибудь разницу между страданіями, принимаемыми въ видахъ чу-, жого одобренія и награды, и страданіями^ принимаемыми единственно по личному внутреннему побужденію. Эта разница, казалось, бы, особенно важна для апологетовъ личности, личнаго начала. Не установивъ ея, Вентамъ и оказывается въ такомъ двусмысленномъ иоложеніи относительно аскетизма. Я утверждаю, что, если держаться основанШ бентамовской критики, то аскетизмъ окажется прямымъ и непримиримымъ противорѣчіемъ личнаго интереса, потому что субъективный его цѣли могутъ не имѣть ничего общаго ни съ жаждою славы, ни съ разсчетомъ на какія бы то ни было награды. Но если видѣть въ аскетизмѣ отраженіе жажды внутренняго примиренія съ самимъ собой, то онъ несравненно ближе къ принципу личнаго интереса, чѣмъ думаетъ Вентамъ. Вопервыхъ —поскольку аскетъ не дорожитъ чужимъ мнѣніемъ и наградами со стороны, онъ заботится исключительно о себѣ, о спокойствіи своей совѣсти. Во-вторыхъ, аскетъ. отрицаетъ всѣ наличные общественные сою зы, семью, родину, сосдовныя группы, государство, и удаляется въ лѣса и пустына
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4