429 письма о правдѣ и неправдѣ. 430 вое попавшееся» явленіе. Это, конечно, пустяки, лучщимъ опроверженіемъ которыхъ можетъ служить строго обдуманный планъ цѣпи романовъ самого Зола. Они не только не чужды бъ этомъ отношеніи установившимся и вполнѣ естественнымъ преданіямъ романа, но часто берутъ изъ этихъ преданій самое худшее. Такъ, всѣ они, и особенно Зола, охотно иовѣствуктъ о любовныхъ интрижкахъ и съ причмокиваніемъ рисуютъ сцены сладострастія. Правда, они причмокиваютъ иногда съ видомъ полнаго безучастія, но йто ничего не поправляетъ. Наиротивъ, эта холодность дѣлаетъ многія страницы ихъ произведеній просто отвратительными. Напримѣръ, Зола приводитъ длинную выписку изъ 'одного романа братьевъ Гонкуръ, въ которой до мельчайшихъ подробностей описывается голая женвдина —натурщица, стоящая передъ художникомъ. <Это чисто и цѣломудренно», замѣчаетъ Зола. Нѣтъ, это не чисто и не цѣломудрѳнно, хотя, дѣйствительно, очень холодно, но это-то и скверно. Прочтите въ «Пѣсни пѣсней» описаніе женской наготы съ такими же подробностями. Тамъ вы видите страсть, и эта-то искренность, правда чувства спасаетъ нагую правду изображенія, оправдываетъ ее. Въ картинѣ братьевъ Гонкуръ, какъ и во многихъ страницахъ «Сш, ёе> Зола, васъ норажаетъ именно старческая холодность, безучастная обстоятельность, что и дѣлаетъ ее циническою и ненужною. Лучшая статья въ первомъ томѣ «Парижскихъ писемъ» есть этюдъ о Тэнѣ. Но онъ особенно хорошъ тѣмъ, что въ немъ Зола какъ бы подошелъ къ зеркалу и, увидѣвъ въ немъ свое отраженіе, полюбовался на себя, но потомъ вдругъ застыдился и отвернулся. Статья написана по поводу замѣчательнаго труда Тэна «Ьез огідшев сіе 1а Ггапсе сопіетрогаіпе» . Въ этой книгѣ Тэнъ собралъ множество фактовъ, относящихся къ концу первой революцш, и хорошо сгрунпировалъ ихъ, но собственная его точка зрѣнія на революцію и причины ея просто смѣшна. Зола говорить, между прочимъ: «Свободный отъ личныхъ страстей, движимый единственно лишь мыслью просвѣтиться и просвѣтить другихъ, онъ бросаетъ Францію, существовавшую сто лѣтъ тому назадъ, на препаровочный столъ анатомическаго амфитеатра и разсѣкаетъ ее съ спокойнымъ любопытствомъ, стараясь объяснить себѣ ея конструкцію п понять, почему эта великая общественная машина вдругъ испортилась и какъ она была потомъ исправлена и снова пущена въ ходъ. Онъ —чистѣйшій натуралистъ. Еслибы ему попалось по дорогѣ какое-нибудь незнакомое насѣкомое, онъ не могъ бы съ большею радостью насадить его на булавку и съ большей научной страстью изслѣдовать его скалпелемъ. Насѣкомое судорожно бьется у него въ рукахъ. Что за дѣло —это его не возмущаетъ или, по крайней мѣрѣ, для анатома вопросъ чести—не выказывать волненія». Это не совсѣмъ справедливая оцѣнка пріемовъ Тэна, но дѣло не въ этомъ, а въ томъ, что Зола одобряетъ то, что разсказываетъ о Тэнѣ. «Такъ рѣдко и такъиріятно, говоритъ онъ: —встрѣтить въ наши бурныя времена человѣка, который бы подходилъ къ подитикѣ, сознаваясь, что ни во что не вѣритъ и не хочетъ вѣрить, кромѣ истины>. Зола даже формальнымъ образомъ заявляетъ свое сочувствіе къ этой точкѣ зрѣнія отъ лица всѣхъ «романистовъ натуральной школы>. Но, затѣмъ, оказывается, что Зола чувствовалъ себя «не по себѣ» при чтеніи книги Тэна; что «какой-то внутренній голосъ протестовалъ противъ него»; что, не смотря на весь натурализмъ, химію, анатомію и прочія превосходный вещи, который онъ, Зола, такъ любитъ и уважаетъ, онъ <на этотъ разъ согласенъ лучше сохранить пллюзію, мечту». Все это, впрочемъ, не болѣе, какъ вступленіе къ очень остроумному доказательству, что Тэнъ только прикидывается анатомомъ и химикомъ, _а въ сущности, смотритъ на революцію «съ личной точки зрѣнія >, съ точки зрѣнія мирнаго ученаго, обезпокоеннаго въ своихъ занятіяхъ событіями 1871 года и потому брюзжащаго. Итакъ, можно прикидываться химикомъ, протоколистомъ, чѣмъ угодно; можно даже искренно вѣрить, что холодно разсѣкаешь живую душу, и, однако, руководствоваться на дѣлѣ совсѣмъ не исключительно научныыъ мотивомъ исканія голой истины. Тэнъ совсѣмъ не составляетъ въ этомъ случаѣ исключенія. Вездѣ, гдѣ есть мѣсто обѣимъ половинамъ единой Правды, то-есть во всѣхъ дѣлахъ, затрогивающихъ человѣка, какъ животное общественное, одной истины человѣку мало —нужна еще справедливость. Онъ можетъ понимать ее узко, мелко, даже низко, но, по самой природѣ своей, не можетъ отъ нея отказаться, и забытая, искусственно подавляемая половина Правды, безъ его вѣдома, даже противъ его воли, руководить, имъ. Если ученый иди художникъ напускаетъ на себя комическую важность человѣка, ищущаго въ дѣлахъ общественныхъ только истины и анализирующаго ихъ съ точки зрѣнія химической, анатомической или какой тамъ еще, такъ онъ, прежде всего, истины не найдетъ. А исканіе истины этимъ. несоотвѣтственнымъ путемъ показываетъ; или что человѣкъ просто заблуждается по незнакомству съ общими условіями усвоенія
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4