шгтг --== ■иА V : 419 СОЧИНЕНШ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 420 "'і 1 !:„ По мнѣнію Зола, какъ и по мнѣнію нашихъ губернскихъ аристократическихъ дамъ, критиковать, значитъ осуждать, худить. Съ этой точки зрѣнія, первый томъ «Парижскихъ писемъ> можно раздѣлить на три отдѣла; въ первомъ—Зола ничего не « критикуетъ», а только умиляется, во второмъ —онъ критикуетъ, то есть осуждаете, въ третьемъ — ояъ не дѣлаеть ни того ни другого въ отдѣльности, и это самый маленькій, но самый цѣнный отдѣлъ книги, значительно, однако, колеблящій эстетическіе принципы автора. Естественно, что Зола боится или не хочетъ «критиковать» своихъ единомышленниковъ или кого считаетъ единомышленниками—представителей натуральной школы и реальнаго романа. Въ этомъ отношеніи, онъ представдяетъ образецъ полнаго личнаго бѳзкорыстія (не говорю безпристрастія). Флоберъ, Гонкуры, Додэ, это —конкурренты Зола на полѣ реальнаго романа, но, далекій отъ всякой мелочной зависти, онъ превозносить ихъ выше лѣса стоячаго, имѣя въ виду только интересы принципа, школы. Это очень, конечно, хорошая черта его личнаго характера, но ея немножко мало для критика и теоретика. Каждый изъ писателей < натуральной школы» въ отдѣльности превозносится насчетъ всѣхъ остальныхъ, со включеніемъ даже его ближайшихъ собратовъ. Нечего и говорить о Бальзакѣ, онъ— < самый крупный умъ нынѣшняго вѣка» (46). Но и Флоберъ, Гонкуры, Додэ стоятъ такъ высоко, что, говоря о нихъ. Зола приходится то и дѣло восклицать: «нѣтъ ничего выше», «я не знаю ничего лучшаго > и т.п. Нѣсколько примѣровъ. «Я не знаю ничего страшнѣе сцены, гдѣ Годольфъ обсуждаетъ —увлечься ли ему Эммой, или нѣтъ> (55). <Въ нашей литературѣ не существуетъ слова, болѣе глубокаго, болѣе обнажающаго бездну слабости и доброты, нѣдрящихся въ сердцѣ чело Лческомъ> (56). <Въ нашей литературѣ но существуетъ вступленія, которое могло бы соперничать съ первой главой «ЗаІаттЪо» (91). «Никто еще не давалъ такой пощечины человѣчеству> (65). «Отсюда происходитъ то волшебное дѣйствіе, та небывалая доселѣ живость представленій и методъ (?), съ помощью которыхъ братья Гонкуръ» и т. д. (78). <Нияа какомъ языкѣ я не знаю болѣе индивидуальнаго слога, болѣе счастливаго возсозданія личностей и предметовъ» (80). <Они одни въ настоящую минуту знаютъ секретъ подкладывать подъ фразу устойчивый обликъ предмета» (81). «Никогда приближеніе смерти не было изучено съ болѣе терпѣливою настойчивостью» (90). «Я не знаю въ нашей современной литературѣ болѣе симпатичной личности и писателя съ бодѣе обезпеченною будущностью, чѣмъ Додэ» (105). «Нельзя представить себѣ ничего проще, шире и законченнѣе этой драматической идилліи» (133). Въ такомъ же родѣ Зола выражается и о Тэнѣ; но отношеніе его къ этому писателю надо поставить особо. Эти гиперболы (особенно если ихъ сопоставить съ «чепухами> и «размазнями», попадающимися въ оцѣнкѣ Виктора Гюго) свидѣтельствуютъ, впрочемъ, только о маломъ критическомъ тактѣ Зола и еще ничего не говорятъ противъ эстетической программы натуральной школы. Программу эту Зола развиваетъ очень часто. Ее можно свести къ двумъ требованіямъ. Новый романъ, вопервыхъ, стремится возможно точно воспроизводить дѣйствительность, не гоняясь за романтическимъ вымысломъ, за интригой и за воплощеніемъ въ дѣйствующихъ лицахъ какихъ-нибудь отвлеченій. Во-вторыхъ, новый романъ, по возможности, топитъ въ себѣ личность писателя. «Реалистическій романистъ, —говорить Зола, —старательно исчезаетъ позади дѣйствія, которое изображаетъ. Онъ—скрытый двигатель всей драмы. Никогда не заявляетъ онъ о своемъ существованіи какой-нибудь фразой. Не слышно, чтобы онъ смѣядся или плакалъ вмѣстѣ съ своими лицами иди бы позволилъ себѣ судить объ ихъ иоступкахъ. И даже отличительной чертой его является это кажущееся безпристрастіе (вѣроятно, безстрастіе). Напрасно было бы искать вывода, морали или нравоученія изъ фактовъ. Дается одно лишь изложеніе фактовъ, похвальныхъ иди непохвальныхъ. Авторъ —не моралистъ, но анатомъ, который довольствуется тѣмъ, что сообщаетъ о томъ, что онъ нашелъ въ человѣческомъ трупѣ» (45). Такова программа въ самомъ строгомъ и опредѣленномъ видѣ. Зола очень любить называть своихъ товарищей и единомышленниковъ « анатомами >, <химпками>, «людьми науки» и т. п. Иногда онъ прибѣгаетъ къ сравненіямъ, повидимому, не столь рискованнымъ, но въ сущности, не менѣе преуведиченнымъ. Онъ называете «реалистовъ», напримѣръ, собирателями «документовъ о чедовѣкѣ», составителями « протоке ловъ» душевной жизни и комментируете эти опредѣленія такъ; < Скальпель анатома — вотъ орудіе вѣка. Наша литература стада литературой экспериментальной. Мы,какъ тѣ химики, которые, понимая, что наука находится еще въ младенчествѣ, не рискуютъ пускаться въ синтезъ и довольствуются тѣмъ, что разлагаютъ и анализируютъ тЬда. Наши романы не хотятъ больше ничѣмъ заимствоваться отъ воображенія, не хотятъ лживаго возвеличенія героевъ и болѣѳ или менѣе искусной группировки событій. Они рисуютъ жизнь такою, какова она есть, и стараются какъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4