25 ЖЕРТВА СТАРОЙ РУССКОЙ ИСТОРІИ. 26 ского и житейскаго умъ мой стаіъ совершенно свободенъ». Г. Кельсіеву улыбнулась наука, и его стало уже опять тянуть на Западъ. Садится онъ, въ одинъ прекрасный день, на пароходъ. Куда онъ ѣхалъ, онъ не зналъ. У него не было ни одного плана. Пароходъ сталъ подъѣзжать къ Вѣнѣ, н ему захотѣлось на нее посмотрѣть, такъ, просто, безъ опредѣленной цѣли. Въ Вѣнѣ окончательно развернулись проснувшіяся въ Яссахъ стремленія къ филологіи. Онъ назвался турецкимъ подданнымъ Ивановымъ-Желудковымъ, раскольникомъ хлыстовской секты, сталъ ходить на лекціи въ университетъ и сдѣлался постояннымъ посѣтителемъ Славянской Весѣды. Здѣсь въ г. Кельсіевѣ совершился необычайный переворота, необычайный по своей быстротѣ и по своей рѣзкости. Если принять въ соображеніе, что въ конпѣ 1866 года (а можетъ быть и въ началѣ 1867) онъ былъ еще въ Яссахъ и предавался полнѣйшему и настоящему нигилизму, а о парижскомъ покушеніи 25-го мая узналъ уже въ Россіи, на дорогѣ въ Петербурга, то на самый психическій переворота остается изумительно малое число дней. А переворота былъ крутой: г. Кельсіевъ изъ нигилиста на манеръ героя повѣсти г. Тургенева «Довольно» превратился въ панслависта... Вотъ какъ живучъ г. Кельсіевъ и какъ быстро становится онъ на ноги. Разбито было все, чѣмъ человѣкъ жилъ девять лѣтъ; упалъ человѣкъ изнеможенный и обезсиленный, и нѣсколышхъ мѣсяцевъ пребывашя въ Вѣнѣ, въ средѣ молодыхъ славянъ, достаточно было для воскресенія его изъ мертвыхъ!... Нѣтъ, чудеса не прекратились, они у насъ воочію совершѳются... Однако, чудеса чудесами, но поискать ихъ причины все-таки не мѣшаетъ. Замѣтьте, что г. Кельсіевъ въ первое время пребыванія своего въ Вѣнѣ наталкивался на такія явленія, отъ которыхъ, какъ онъ самъ говоритъ, его просто коробило. Онъ не считалъ себя русскимъ, стыдился за Россію, а молодые славяне, утверждаетъ онъ, всѣ поголовно обожаютъ ее. Онъ привыкъ уважать «конституціонный порядокъ, свободу личности, федерацию, свободу слова», а молодые славяне все это отрицали и «въ полемическомъ увлеченіи даже доходили до апооеоза кнута, самоуправства, нагайки донскихъ казаковъ и предварительной цензуры». И въ такой-то средѣ, которая со всею жизнью г. Кельсіева не имѣла ничего общаго, онъ оріентировался такъ быстро. Онъ указываете еще на одинъ элемента, который дѣлалъ его чужимъ среди славянъ, на свое «невѣжество, которое уже разъ сдѣлало изъ него эмигранта и агитатора, даже помимо согласія Герцена и Огарева». Онъ былъ круглымъ невѣждой относительно .славянъ (по крайней мѣрѣ какъ живыхъ людей) и въ нѣсколько мѣсяцевъ узналъ ихъ, полюбилъ, полюбилъ черезъ нихъ Россію, и опредѣлились для него даже въ будущемъ взаимный отношенія славянъ и Россіи. Все это было бы, разумѣется, невѣроятно, если бы это разсказывалъ не г. Кельсіевъ, каждому слову котораго мы безусловно вѣримъ. И каково бы ни было наше личное отношеніе къ тому, чѣмъ жилъ г. Кельсіевъ прежде и чѣмъ онъ живетъ теперь, мы не можемъ отказать ему въ нашемъ, разумѣется, условномъ, уваженіи. Да и вся жизнь г. Кельсіева, все его прошлое таково, что мы не можемъ, не смѣемъ ему не вѣрить. То-есть невозможны для насъ сомнѣнія въ его искренности, но это не мѣшаетъ намъ самымъ скептическимъ образомъ относиться къ разсказываемымъ имъ фактамъ. Если онъ намъ скажетъ, что онъ видѣлъ свинью въ ермолкѣ, что на его глазахъ курочка бычка родила и поросеночекъ яичко снесъ, мы ему повѣримъ. Онъ дѣйствительно, значитъ, видѣлъ, но мы можетъ быть и усомнимся въ реальномъ существованіи свиньи въ ермолкѣ. Онъ въ этомъ отношеніи совершенно уподобляется тѣмъ наивнымъ гуцуламъ, о которыхъ онъ разсказываетъ: «увѣренность въ людкахъ (гуцульскіе гномы) сдѣлала то, что гуцулы дѣйствительно ихъ видѣли и дѣйствительно съ ними разговаривали и видѣли ихъ красныя шапочки» (Галичина и Молдавія, 256). Г. Кельсіевъ въ своихъ сужденіяхъ восходить не отъ частнаго къ общему, а наоборотъ. Не фактами опредѣляется его міросозерцаніе и общее настроеніе, а напротивъ, общее настроеніе, почерпнутое изъ области фантазіи, опредѣляетъ вѣсъ, мѣру и цвѣтъ фактовъ. Когда онъ говоритъ, наиримѣръ, что вездѣ въ славянскихъ земляхъ, въ Молдавіи, къ кому бы онъ ни обратился, къ чехамъ, галичанамъ, сербамъ, молдаванамъ, отъ всѣхъ онъ слышалъ однѣ и тѣ жѳ похвалы Россіи и одно и то же желаніе подойти подъ скипетръ русскаго царя; когда онъ говоритъ это, мы ему вѣримъ, онъ несомнѣнно слышалъ эти похвалы и желанія. Но въ то же время мы смотримъ на общее настроеніе г. Кельсіева. Настроеніе это состонтъ въ любви къ Россіи и въ увлеченіи мыслью о единствѣ славянъ. Для насъ все становится понятнымъ: къ его общему настроенію подгоняются факты и подгоняются сами собой, невольно. Происходить это такимъ образомъ, что г. Кѳльсіевъ слышитъ только то, что подходитъ къ его міросозерцанію въ данную минуту, и не слышитъ ничего противоположнаго, вслѣдствіе чего именно для него и не существуетъ загадки.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4