397 ПИСЬМА О ПРАВДѢ И НЕПРАВДѢ. 398 стимулъ дѣятѳльности изъ другихъ источниковъ, то все же онъ отправляетъ свои обязанности, благодаря своимъ единичнымъ усиліямъ. Каждая отдѣльная клѣточка эпителія иди мышцъ вѳдетъ жизнь паразита въ отношеніи остального тѣла». Каждый элемента, какъ замѣчаетъ Пэджетъ, выживаетъ определенный срокъ, затѣмъ умираетъ и, будучи отстраненъ или поглощенъ, замѣняется новыми» («Прирученныя животныя и воздѣланныя растѳнія», П, 400). То же самое, въ сущности, говоритъ и г. Брандтъ, забракованный фельетонистомъ въ качествѣ человѣка «отсталаго», «формалиста», довольствующагося «внѣшностыо» и не проникающаго въ суть вещей. Теперь представьте же себѣ положеніе нашего молодого человѣка, увлекшагося величественнымъ аллюромъ фельетониста. Вопросъ объ отношеніяхъ между органическимъ цѣлымъ и его частями, хотя и плохо, но всетаки поставленъ и отчасти разъясненъ г. Брандтомъ. Фельетониста же объявляетъ, что все это пустяки, достойные христоматій, давно вычеркнутые поступательнымъ движеніемъ науки. Вы видите, что это чистая ложь, но нашъ молодой человѣкъ имѣетъ мало свѣдѣиій и вѣритъ фельетонисту, а потому изъ него можетъ выйти пустозвонъ, который пойдетъ всдѣдъ за фельетонистомъ трубить, гдѣ надо и гдѣ не надо, о механической теоріи. Но можетъ выйти и нѣчто иное. Молодой человѣкъ можетъ повѣрить фельетонисту, но въ то же время чувствовать, что статья Брандта, хоть что-нибудь, да давала, а фельетонъ, устраняя это что-нибудь, ничего не даетъ взамѣнъ. А!—подумаетъ онъ тогда въ своей скромности, —настоящая наука—очень хорошая вещь, но, должно быть, я для нея не гожусь. Можетъ быть, онъ этого не формнруетъ съ такою ясностью, но, во всякомъслучаѣ между нимъ и наукой (то есть тѣмъ, что онъ, по прочтеніи фельетона, будетъ считать наукой) установятся хододно-почтительныя отношенія. Но, вотъ, молодой человѣкъ читаетъ какую-нибудь работу вродѣ статьи г. Жуковскаго о Марксѣ, гдѣ тоже что-то говорится о механической теоріи и сохраненіи силы. Въ статьѣ этой онъ, кромѣ тѣхъ особенностей, которыя встрѣтилъ въ фельетонѣ, сталкивается еще съ общественными идеалами, естественно антипатичными молодости. А между тѣмъ, величественный аллюръ тотъ же самый; передъ вами опять стоитъ какъ будто представитель посдѣдняго слова наукп, холодной, безстрастной, но вооруженной съ головы до ногъ. Что мудренаго, что молодой человѣкъ, мало свѣдущій, мало опытный въ чтеніи, скажетъ, наконецъ, съ грустью или съ озлобленіемъ, смотря по темпераменту: мнѣ не надо науки! Молодой другъ мой, великая ваша ошибка состоитъ въ томъ, что вы приняли за посдѣднее слово науки то, что дѣйствительною наукой совершенно отвергается. Ошибка ваша невольная, и не васъ надо винить за нее, а тѣхъ, кто передъ вами позорно фокусничаетъ насчетъ науки. Увѣряю васъ, что фельетониста <Сѣвернаго Вѣстника>, такъ развязно уличаю щій другихъ въ отсталости, самъ-то и есть отсталый чіздовѣкъ, ибо прошло или, по крайней мѣрѣ, проходитъ то время, когда свести какоенибудь сложное явденіе жизни на его механическія основы представлялось, во всякомъ случаѣ, важнымъ и нужнымъ научнымъ подвигомъ. А ужъ то время, когда относительность знанія презиралась, прошло давнымъдавно, и развѣ кое-какіе метафизики поминаютъ его въ своихъ молитвахъ. Надѣюсь, что изъ слѣдующихъ писемъ вы въ этомъ вполнѣ убѣдитесь. Но и теперь уже я нахожу нужнымъ и возможнымъ сказать нѣсколько словъ насчетъ общаго вопроса о томъ, насколько уясняется извѣстное сложное явденіе, если его свести къ законамъ явленій, относительно простѣйшихъ. Припомните какой-нибудь историческій эпизодъ изъ тѣхъ, которые серьезно волновали васъ въ пору вашего гимназическаго мадолѣтства или которые занимали васъ, какъ интересная сказка. Ну, напрнмѣръ, Манлія Торквата, разбулсеннаго крикомъ священныхъ гусей и сбрасывающаго со стѣпы Капитодія перваго, взобравшагося на нее галла. Вы можете разсказать этотъ эпизодъ, предполагая, конечно, его подлинность, на разныхъ языкахъ, разумѣю языки разныхъ наукъ. Историкъ будетъ говорить о патріотизмѣ Манлія, о его мужестві, о> томъ, что онъ спасъ отечество отъ дикнхъ галловъ, и вы совершенно поймете его, получите вполнѣ опредѣленное представленіе о событіи. Психодогъ разскажетъ событіе иначе. Спасеніе отечества, само по себѣ,, а пе какъ психическій мотивъ Манлія, онъ оставитъ совсѣмъ въ сторонѣ; дикіе галлы займутъ его не въ качествѣ опаснаго для римской независимости или римской цивидизаціи элемента; по всей вѣроятности, они его даже вовсе не займутъ, кромѣ развѣ того факта, что Маилій, встрѣтившись лицомъ къ лицу съ дерзкимъ передовымъ галдомъ, испытываетъ извѣстпыя чувства страха иди ненависти. Но за то патріотизмъ Манлія психодогъ разложитъ на его простые элементы и покажетъ намъ быстрое возникновеніе и смѣну раздичныхъ ощущеній и представленій, совершившихся въ Манліѣ, начиная съ его пробужденія, представитъ картину его сознанія. Вы поймете и психодога, но замѣтите, что въ его
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4