23 СОЧИПЕНШ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 24 людьми новаго времени, съ правдоискателями. Въ мечтахъ г. Кельсіева на первомъ планѣ стоялъ онъ самъ, закутанный въ фантастическій нлащъ, а правдоискатели видѣли прежде другихъ, а потомъ ужъ себя. Они въ зеркало не смотрѣлись. Они мечтали немедленно осчастливить человѣчество иди, по крайней мѣрѣ, Россію, а осчастливить столько народу —это такое счастіе, которое трудно уступить другому кому нибудь. Каждый изъ нихъ думалъ, разумѣется, и о своемъ л, но счастіе этого я расплывалось въ общемъ счастіи, сливалось съ нимъ. Мы опять таки говоримъ о тѣхъ, въ комъ дѣйствптельно сказывался духъ времени. Совершивъ свой первый политическШ шагъ, сдѣлавшись эмиграптомъ, г. Кельсіевъ. вѣроятно нѣсколько времени любовался своимъ эмигрантствомъ, какъ любуется своими эполетами свѣже-испеченный прапорщикъ. Другого дѣла онъ бы, можетъ быть, еще долго не наіпелъ себѣ, если бы ему не попались подъ руку, какъ онъ самъ говоритъ, совершенно случайно, нѣкоторые любопытшле документы о раскольникахъ, которые онъ и издалъ въ Лондонѣ. Эта счастливая случайность опредѣлила не только родъ, а и видъ его дѣятельности. Г. Кельсіевъ не могъ удовлетвориться изданіемъ документовъ о раскольникахъ, во-первыхъ, потому, что ему не давало покою воображеніе, а во-вторыхъ, потому, что онъ человѣкъ энергическій и увлекающійся цѣликомъ. Какъ онъ выражается, —назвался груздемъ, такъ подѣзай въ кузовъ, то-есть, объявилъ себя эмигрантомъ, такъ дѣйствуй. Мы видѣли, что онъ точно такъ же разсуждалъ и передъ крымской кампаніей: назвался патріотомъ, воиномъ, такъ дѣйствуй. И эмиграптомъ, и вочномъ его побуждала сдѣлаться одна и та же струнка —фантастичность, но затѣмъ онъ уже совершенно сливался съ дѣломъ, отдавался ему тѣломъ и душой. Документы о раскольникахъ натолкнули на самихъ раскольниковъ. Вы видите, что у г. Кельсіева не было и намека на какой-нибудь планъ дѣйствія. Онъ отправился въ Россію съ турецішмъ ласпортомъ, испыталъ достаточно сильныхъ ощущеній и уѣхалъ. Мы не знаемъ хорошенько, что онъ собственно дѣлалъ въ Россіи, но легко можетъ быть, что надобности въ его поѣздкѣ не было никакой. Во всякомъ случаѣ красный плащъ и вообще обстановка имѣли тутъ не послѣднее значеніе. Вслѣдъ за тѣмъ мы встрѣчаемъ г. Кельсіева въ Турціи въ средѣ раскольниковъ. Сбивчивость его разсказа (такъ красиво и даже художественно въ подробностяхъ и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ сбивчиво въ цѣломъ можетъ писать только такой человѣкъ, какъ г. Кельсіевъ,—1е зіуіе с'ѳ8І; Гіютше) дѣлаетъ невозможнымъ прослѣдить его психическую жизнь за это время. Такъ въ одномъ мѣстѣ онъ говоритъ, что еще въ 1862 и 1863 годахъ «ходъ польскаго возстанія и паденіе нигилистовъ окончательно потрясли въ немъ вѣру въ его идеалы»; а дальше оказывается, что въ 1864 году онъ звалъ къ себѣ въ Добружду эмигрантовъ изъ Европы для всевозможныхъ соціальныхъ опытовъ. Вообще разсказъ объ этомъ времени, когда въКельсіевѣ надламывалась вѣра въ его прежніе кумиры, страдаетъ особеннымъ отсутствіемъ ясности, можетъ быть вслѣдствіе туманности самаго времени. Объ эту пору молнія мысли уже почти не появляется въ бурѣ чувствъ г. Кельсіева. Можно сказать только, что онъ уразумѣлъ несостоятельность своихъ мечтаній и впалъ въ отчаяніе. Наши слова покажутся, можетъ быть, слишкомъ жестокими, но мы все-таки скажемъ, что и здѣсь, вѣроятно, звенѣла старая струна, что г. Кельсіеву жалко было разстаться съ обстановкой революціи. Мы рѣшаемся даже утвер-- ждать, что это былъ одинъ изъ главныхъ факторовъ его отчаянія, потому что иначе онъ не могъ бы поправиться послѣ той страшной ампутаціи, которую онъ совершилъ надъ собой. Какъ бы то ни было, но отчаяніе г. Кельсіева не имѣло прѳдѣловъ. Онъ впалъ уже въ дѣйствительный, заправскій нигилизмъ. Онъ отвернулся отъ всего міра. Онъ «сосредоточился, ушелъ въ себя и иришелъ къ такимъ отрицаніямъ, до какихъ едва- ли кто-нибудь доходилъ». Онъ «проклялъ міръ, родъ человѣческій, мысль, чувство, свои воспоминанія и свои надежды>. Это понятно. У него было отнято все. Но это все, чему онъ отдавался весь, было не все, а часть, нѣчто половинчатое и одностороннее. И потому можно бы было, даже не зная его дальнѣйшей судьбы, предсказать, что онъ опять встанетъ на ноги. Ему нужно было только какъ-нибудь совершенно случайно наткнуться еще на какую-нибудь сторону жизни, и онъ такъ же узко, односторонне и пылко ухватился бы и за нее. Такъ и случилось. Г Кельсіевъ жилъ въ періодъ этого своего настоящаго нигилизма въ Яссахъ. Онъ все проклялъ, все отринулъ, но не могъ отказаться отъ двухъ вещей; ѣсть и думать. «Въ періодъ моего діогенства, — говоритъ онъ, —я никакъ не могъ отказаться отъ передумыванья разныхъ спорныхъ, прежде дорогихъ мнѣ, научныхъ вопросовъ о славянской миѳологіи и филологіи, которыми я занимался въ старое время. Грамматическія формы и обрывки миѳовъ то и дѣло носились у меня въ памяти и невольно сосредоточивали на себѣ мое вниманіе, а отъ мір-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4