375 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 376 нибудь да пріобрѣтено же оно, есть же за нимъ сила. — Будьте поснисходительнѣе, господинъ Сицкій —сказалъ я. —Ну хорошо; ну вы герой. . будущій. Честь вамъ и слава, опятьтаки въ будущемъ. Но у васъ все такъ взвѣшено и смѣрено, что, можетъ быть, вы и мнѣ не откажетесь подать совѣтъ. Я иронизировалъ глупо, грубо, но иронизировала.. Онъ не обратилъ, однако, никакого вниманія, да, какъ теперь припоминаю, и вообще не понималъ ироніи. — Ахъ, я буду очень радъ, если сумѣю. Только вѣдь я васъ совсѣмъ не знаю, — отвѣчалъ онъ, какъ ни въ чемъ не бывало.— Это отъ очень разныхъ личныхъ обстоятельствъ зависитъ. Я и про себя не знаю. Силъ не хватитъ—ну что-жъ дѣлать?Шить, кроить умѣю, грамотѣ знаю— жить всетаки можно, на что-нибудь пригожусь. Главное надо тщательно свои силы, какъ вы говорите, взвѣсить и смѣрить, а тамъ ужъ и выбирать. Главное, не за свое дѣло не браться... —Гм... Какъ бы, однако, вотъ чего не вышло: иной, пожалуй, дурно взвѣситъ, да въ герои и полѣзетъ, знаете, какъ у Гоголя «выше своей сферы», а иной изъ трусости откажется отъ дѣла, которое можетъ дѣлать... — Да, злоупотребленія всегда дѣло возможное. Я про честныхъ людей говорю, вотъ какъ я, вы... — Покорнѣйше васъ благодарю! Сицкій недоумѣвающе посмотрѣлъ на меня съ секунду и потомъ продолжалъ, отказываясь невидимому проникнуть въ смыслъ моей .иронической благодарности: — Трусость! Трусость —несчастіе. Состонніе нервовъ, которое до извѣстной степени можно, конечно, преодолѣть, но которое надо тоже взять во вниманіе при оцѣнкѣ своихъ силъ. Если человѣкъ добросовѣстно работалъ надъ собой и всетаки не могъ преодолѣть, такъ пусть онъ такъ прямо и говоритъ: тогото и того-то я выносить не могу. Кто-жъ его попрекнетъ за это? Одинъ можетъ десять пудовъ поднять, другой —три. Только чтобы была дѣйствительно добросовѣстная работа надъ собой и добросовѣстная оцѣнка... Въ комнату вошла старая женщина въ •сарафанѣ, съ метлой въ одной рукѣ и съ тряпкой въ другой. — Что-жъ, голубь, идти тебѣ пора, прибирать пришла, —сказала она очень громко, какъ говорятъ глухіе, и наклонила ухо въ сторону Сицкаго, очевидно привычная къ его слабому голосу. —Пора, пора, бабушка, сейчасъ уйдемъ. — А пинжакъ-отъ Ванюшкинъ готовъ аль нѣтъ? — Экъ ты, бабушка, захотѣла! Видишь, только еще распородъ. — Ну ладно, ладно,, я,, такъ... Мы выш, вернули. зпе: кой подмѣси дрян идамр отъ воротъ постороны. 'У/лЧ У н иверси тета Жо Сиц- 'ю обо- ^йконета^безъ вся- ! обнаго чувства, а напротивъ—съ глубочайшимъ уваженіемъ къ умѣнію взвѣсить свои силы и распоряжаться ими. Вы можете разно смотрѣть на ихъ мнѣнія и на нихъ самихъ, но вы должны признать за ними великое счастіе полной сознательности ихъ личной жизни. Я не выдаю ихъ за непогрѣшимыхъ папъ, даже не пытаюсь убѣдить васъ въ справедливости ихъ мнѣній, хотя думаю, что въ общемъ и тотъ и другой въ своемъ родѣ правы. Возможны для нихъ, конечно, разнаго рода уклоненія и ошибки. Насколько я могу судить по нѣкоторымъ отрывочнымъ разговорамъ Апостолова, ихъ было у него въ прошломъ даже довольно много. Но въ концѣ концовъ оба стоятъ на совершенно опредѣленной дорогѣ, имѣя при себѣ багажъ, строго соразмѣренный съ ихъ силами и способностями. У Сицкаго эта соразмѣрность была даже какою-то Шёе йхе. Онъ очень часто возвращался къ пей въ разговорахъ и строилъ на ней цѣлую утопію. Достигнувъ вѣрной самооцѣнки (она была безусловно вѣрна, какъ покажетъ его дальнѣйшая исторія), Сицкій думалъ, что и всякій на это способенъ. Этимъ именно путемъ, полагалъ онъ, должны исчезнуть мелочныя самолюбія, становящіяся поперекъ дороги всякому общему дѣлу. Съ его точки зрѣнія не было никакого позора въ какомъ-нибудь природномъ недостаткѣ, если только человѣкъ пытался съ нимъ бороться. Въ этомъ наиравленіи онъ шелъ до послѣднихъ предѣловъ. Я помню его уморительносмѣшную бесѣду съ однимъ пріятелемъ. Нріятель этотъ бралъ на себя непосильную для него роль. Сицкій отговаривалъ его, доказывая между прочимъ, что роль эта требуетъ ума, а онъ, пріятель, не уменъ. Нріятель былъ совсѣмъ иного о себѣ мнѣнія и потому сердился. Но Сицкій былъ невозмутимъ. Но обыкновенію словоохотливо, пространно, медлительно и заикаясь, онъ дѣлалъ опредѣленія ума и глупости и подгонялъ подъ эти опредѣленія личность претендента. Это былъ, впрочемъ, единственный извѣстный мнѣ случай, что Сицкій такъ грубо (хотя у него и это какъ-то не грубо вышло) вмѣшался въ чужое личное дѣло. Онъ былъ инстинктивный врагъ всякой кружковой и личной тираніи. Голь товарищей, хоть будь они семи пядей во лбу, ограничивалась для него посредственнымъ содѣйствіемъ уясненію
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4