ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. 370 Сицкому, бѣлокурому молодому чедовѣку въ разбитыхъ очкахъ: что Сицкій ѳтотъ живетъ тамъ-то и тамъ-то, на Выборгской Сторонѣ. На вопросъ о томъ, что онъ за человѣкъ, Апостоловъ отвѣчалъ довольно загадочно. — Знаете пословицу: рѣзвенькій самъ набѣжитъ, а на тихонькаго Богъ нанесетъ. Иу такъ вотъ онъ- —изъ тихонькихъ. Сицкій самъ отворидъ мнѣ дверь. Онъ былъ въ блузѣ, которая, какъ на вѣшалкѣ, висѣла на его длинномъ, нескладномъ туловищѣ. Волосы были перехвачены узенькимъ ремешкомъ понерекъ лба. Въ одной рукѣ онъ держалъ болыпія портняжныя ножницы. Онъ внимательно и нѣсколько удивленно посмотрѣлъ на меня и потомъ протянулъ: — А! это —вы! Долженъ сознаться, что въ тонѣ этого восклицанія было мало для меня лестнаго. Видно было, что молодой челокѣкъ кого-то ждалъ, но только совсѣмъ не меня, и что мое появленіе его значительно разочаровало. Я объяснилъ, въ чемъ дѣло. — Да, да, пойдемте ко мнѣ—сказалъ молодой человѣкъ, вводя меня изъ кухни (она же и передняя) въ свою комнату (квартира вся состояла изъ комнатъ отъ жильцовъ). — Да, да, я думаю, вамъ очень неловко было въ моей шапкѣ; у меня очень большая голова... — Вамъ, я думаю, еще хуже пришлось. Извините, пожайлуста... — Нѣтъ, что-жъ? Мнѣ ничего. Я сверхъ шапки- то, знаете, платкомъ носовымъ повязался. Даже очень хорошо вышло, потому что уши не мерзли. Напоминаю читателю, что голосъ у Сицкаго былъ очень слабый, говорилъ онъ очень медленно и немножко заикался. Впрочемъ, своими голосовыми недостатками онъ нимало не стѣснялся и говорилъ чрезвычайно спокойно; не торопился, не удерживался отъ заиканія, не насиловалъ голоса. Такимъ я его слышалъ не только въ этотъ разъ, а и впослѣдствіи, при самыхъ разнообразныхъ обстановкахъ. Комнату онъ занималъ маленькую, низенькую, сырую и холодную. Единственное окно выходило на маленькій, но пустынный дворъ. У окна стоялъ столъ, на столѣ были аккуратно разложены части расноротаго сюртука или пиджака. Тутъ же лежали наперстокъ, нитки, куски матеріи. Десятка два книгъ красовались на прибитой къ стѣнѣ полкѣ. Кровать, три стула, еще столъ, на которомъ стоялъ самоваръ, чайникъ и два стакана, дополняли меблировку. Все было очень чисто и аккуратно. — Ну, что же, Апостоловъ еще не узналъ адреса этого... какъ его? Медіума-то? — Нѣтъ, гдѣ же? Вчера вечеромъ вѣдь только обѣщалъ... — Да, да. А это очень интересно, что вы вчера.. Звонятъ, кажется? Сицкій вскочилъ и вышелъ. — Не ко мнѣ, —грустно сказалъ онъ, возвращаясь. —Давайте чай пить. За чаепитіемъ повторилась та же исторія, то-есть, заслышавъ звонокъ, Сицкій вскочилъ, выбѣжалъ въ кухню и вернулся огорченный. Я, наконецъ, спросилъ, не стѣсняю ли его, такъ какъ онъ, очевидно, кого-то ждетъ. — О нѣтъ. Я бы прямо сказалъ, еслпбы вы мѣшали. За что же я васъ буду въ такое положеніе ставить? Напротивъ, я вамъ очень, очень радъ. Это правда, что я жду .. Но это ничего, увѣряю васъ... Видите ли, сегодня ко мнѣ долженъ придти одинъ мужикъ, долгъ отдать. Только вы не подумайте... Видите ли, какъ дѣло было. Онъ подошелъ ко мнѣ на улицѣ. «Дай, говоритъ, баринъ на два дня двадцать три копѣйки, нехватаетъ на сапожнишки», знаете, валенки. Я ему далъ тридцать пять копѣекъ, двугривенный и пятиалтынный, такая монета случилась. Онъ мой адресъ взялъ, сегодня вотъ придетъ. Нридетъ вѣдь, я думаю, а? — Право не знаю. Вѣрнѣе, что не придетъ. Много вѣдь этакихъ-то на улицѣ взаймы берутъ. Какой ужъ тутъ заемъ! — Ну нѣтъ, онъ вѣдь обѣщалъ, самъ обѣщалъ. Онъ бы могъ просто попросить, а то говоритъ: непремѣнно, говоритъ, принесу. Видно было, что Сицкій самъ нетвердо вѣрилъ въ исполненіе обѣщашя прохожаго мужика и только очень хотѣлъ вѣрить. Мнѣ тоже хотѣлось, чтобы мужикъ пришелъ, больше изъ сочувствія къ этому большеголовому, большеглазому, кроткому существу. Я сомневался однако. Сомнѣвался и былъ посрамленъ, потому что послѣ сдѣдующаго звонка Сицкій ввелъ въ комнату небольшого, невзрачнаго и молодого еще мужика. — Ну вотъ, ну вотъ, пришелъ, спасибо,— говорилъ Сицкій, нелѣпо хватая мужика за плечи, точно собираясь поднять его на возДухъ. —• Тебѣ спасибо, Миколай Иванычъ, степенно возражалъ тотъ. Онъ приставилъ къ стѣнѣ бывшую у него въ рукахъ пилу, свалилъ тутъ же съ плечъ мѣшокъ, досталъ изъ-за пазухи кошель и торжественно поднесъ Сицкому на лѣвой ладони двугривенный и пятиалтынный. Потомъ сталъ опять накидывать мѣшокъ на плечо. — Чего-жъ ты? Какъ тебя звать-то? — Семенъ Петровъ. — Чего-жъ ты собираешься, Семенъ Петровичъ? Садись, гость будешь, чайку попьемъ. — Нельзя, Миколай Иванычъ, на Ми-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4