365 ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. 366 — Господа, что вы дѣлазтѳ? такъ нельзя, — остановилъ сцену Шива. —Господинъ Канавинъ самъ позволить вамъ осмотрѣть его ноги, а если и не позволить, такь всетаки не годится... Освобожденный медіумь быстро направился кь двери... — Оть благородныхь, образованныхь людей я не думаль такого... такой неприличности, —сказаль онь все тѣмь лее прерывающимся голосомь, ни къ кому вь особенности не обращаясь и выходя вь переднюю. Онь сильно поблѣднѣль: густые, черные волосы вздрагивали, а пграмь на лбу точно обновился, посвѣжѣль, побагровѣль. При этомь заглохшее-было во мнѣ ощущеніе вторичности всего переживаемаго мною момента какь будто обострилось; это блѣдное лицо сь багровымь шрамомь на лбу казалось такимь знакомымь, такимь близкимь. Апостоловь пошель проводить медіума, и я слышаль, какь онь извинялся передь нимь, объясняя поведеніе своихь гостей внезапнымъ порывомь. Однако не удерживаль. Медіумь ничего не отвѣчалъ. Я попросиль разсказать мнѣ, вь чемь дѣло, потому что рѣшительно ничего не понималь. Оказалось слѣдующее. Сзади и немножко сбоку медіума стояло кресло, на которое навалена была порядочная груда книгь. Кресло это вдруть само собой подкатилось кь медіуму,* такь что ударило его одной ручкой вь бокь. Всѣ присутствующіе это вндѣли, кромѣ меня; всѣ ни малѣйше не сомнѣвались, что это —шарлатанство, даже мало искусное. Всѣ опять-таки кромѣ меня. Не потому, чтобы я допускаль возможность самопроизвольнаго движенія кресла. Нѣть, я просто быль совсѣмь не тѣмь занять. Передо мной все стояло блѣдное лицо сь взъерошенными и вздрагивающими волосами и кровавымь шрамомь на лбу. И вдругь мнѣ стало совершенно, безповоротно ясно, что медіумь Канавинь есть никто иной, какъ тоть самый Яковъ, который нѣкогда забавляль меня глотаніемъ горящей пакли, вытаскиваніемъ лентъ изо рта и проч.; который нотомь разбиль себѣ лобь, сбѣгая по крутой каменной лѣстницѣ кь рѣкѣ, чтобы утопиться; образь котораго, наконецъ, фантастически сплетясь сь образомь брата-мужика, терзаль и ласкаль меня въ моментъ первыхъ проблесковь моего покаянія. Память быстро пробѣжала по этимъ забытымь клавишамь. Только заключительный аккордь непріятно рѣзалъ ухо. Какь ни какъ, Яковъ быль мнѣ дорогъ и по прямымь воспоминаніямь, и по тому запасу молодыхь душевныхъ силь, который я вь свое время вложиль вь эти воспомиианія, расцвѣтивъ ихь и изукрасивь. И этоть дорогой для меня человѣкь —шарлатань! Но въ ту же секунду я вспомнилъ наивную вѣру, сь которою фокусникъ Яковъ ходилъ вь полночь въ < старый домъ> для встрѣчи сь чортомь, глубоко искренній тонъ его разсказовь о превращеніи бѣлой кошки вь кучу денегь, о «причащеніи адовскому богу», которое совершалъ мой дѣдь Темкинь-Лютый и проч. Вспомнилъ и отказался судить Якова за шарлатанство. Какь все это могло вязаться вмѣстѣ —шарлатанство и вѣра, сознательное фокусничество и искренеее тяготѣніе къ таинственному—этого я даже не попытался разбирать, да и некогда было; гораздо быстрѣе мелькнули всѣ эти мысли, чѣмъ ходить теперь мое перо по бумагЬ. Мнѣ одно нужно было, одного хотѣлось —сейчась же увидѣть Якова. Единственно для того, чтобы услышать подтвержденіе своей догадки, я спросиль Апостолова, какь зовуть медіума, но онь зналь только фамилію. Ни имени, ни, что въ особенности было прискорбно, адреса его онь не зналь. Торопливо пожавь руку Шивѣ и кивнувь головой остальнымь, я, не отвѣчая на разспросы, кинулся вслѣдъ за Канавинымь. Пальто я надѣлъ свое, но шапку захватиль второпяхь чужую и только на дворѣ замѣтилъ, что она, такая же бѣлая баранья, какъ моя, была мнѣ чрезмѣрно велика; по самыя уши меня закрыла. Ворочаться было однако некогда. Было часовъ десять. Фонари тускло горѣли вь морозномь воздухѣ. Снѣгъ скрипѣлъ подъ полозьями саней. Рѣдкіе пѣшеходы старательно завертывали лица въ воротники, башлыки, платки. —Яковъ! Яковъ!.. Господинъ Канавинь! — крикнуль я, выбѣжавъ за ворота и вглядываясь направо и палѣво. — Чего орешь на пришпехтѣ? —осадиль меня довольно, впрочемь, снисходительно сидѣвшій у вороть дворникъ. Онъ кутался оть холода въ полушубокъ. — Сейчась тутъ человѣкъ вышель... Куда онъ пошель? — Много тутъ вашего брата ^шляется! Въ кабакъ пошель... — Въ какой кабакъ? — Мало-ль кабаковь... вонь кабакъ... Я пошель въ кабакъ черезь улицу. Влокъ на кабацкой двери заскрипѣлъ, со мной ввалили клубы морознаго воздуха. Въ кабакѣ было много народа; двое солдать, извозчикъ, цѣлая компанія мастеровыхъ. Было дымно оть табаку и шумно. У самой стойки, за которою бойко хозяйничаль молодой малый въ ситцевой рубахѣ, подъ накинутымъ сверху полушубкомь, стояль спиной кь дверямь человѣкъ вь длинной шинели. Молодой малый ловко вывертывалъ для него крючкомь пробку изъ какой-то посудины. Мнѣ показалось, что это должень быть Яковь. Но,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4