359 сочинЕшя н. к. просятъ? Остается показать имъ, гдѣ калачикъ дезкитъ. Я это и дѣлаю... Лимону хотите? — Я что-то этого не видалъ. — Чего? — Да вотъ, чтобы вы показывали, гдѣ калачикъ лежитъ . . — Знаю, что вы не видали, знаю, что вы меня Шивой прозвали—и совершенно напрасно. Случается мнѣ и прямо показывать. Правда, что рѣдко. Это дѣло, видите ли, какое. Я вѣдь только отвлеченно понимаю, гдѣ слѣдуетъ брата искать; на дѣлѣ у меня лично его нѣтъ, а значить и словъ соотвѣтственныхъ нѣтъ, то-есть словъ живыхъ, убѣдительныхъ. Потому я этотъ пунктъ трогаю неохотно, а если случается, такъ выкладываю ужъ все: такъ-молъ и такъ, самъ плохъ, но разумомъ понимаю. Вообще же я поступаю иначе. Когда я вижу христіанскую душу, я слѣжу, гдѣ она калачика ищетъ, и затѣмъ, если она его ищетъ въ надлежащемъ мѣстѣ, я отхожу, мнѣ тутъдѣлать нечего, а если не въ надлежащемъ, такъ я доказываю, что оно ненадлежащее. Вотъ и все. Я знаю,—продолжалъ онъ, замѣтно одушевляясь: —я знаю чуть не всѣ закоулки, въ которыхъ люди счастья ищутъ, и знаю, что его тамъ нѣтъ, самъ по этимъ дорожкамъ бѣгалъ. И вотъ всѣ эти закоулки я разрушаю, да разрушаю; пусть я Шива, разрушаю, но разрушаю такъ, что загоняю людей въ то единственное мѣсто, гдѣ можно дышать, не мнѣ; конечно, потому что у меня легкія попорчены. Шива!... Что я разрушаю драгоцѣннаго? Обманы, иллюзіи, ложь, безсмыслицу, мерзости... Вѣры въ жизнь я никогда не разбивалъ. У меня мелькнула мысль. — Послушайте, Матвѣй Матвѣичъ, не имѣетъ ли ваша работа иногда другихъ результатовъ? Вы говорите, что вѣры въ жизнь никогда не разбивали, а помните намекъ Кранца о самоубійствѣ какой-то женщины? Апостоловъ нахмурился. — Ну, такъ что же? — Я не объ этой именно исторіи говорю, а вообще... — Гм!.. И вообще, и въ частности это вздоръ, что вы хотѣли сказать. Теперь не хочется, а въ другой разъ когда-нибудь я вамъ разскажу эту исторію. Я тутъ ни на эстолько не виноватъ. Эта женщина и безъ меня знала, гдѣ калачъ лежитъ, безъ меня и пошла за нимъ. Я былъ съ ней просто знакомъ. Сплетня, однимъ словомъ. А самоубійство ея—простая случайность: сунулась въ воду, не спросясь броду, оборвалась разъ и сейчасъ же —трахъ! Вообще же говоря, самоубійства совсѣмъ другіе источники имѣютъ, именно въ закоулкахъ-то этихъ разЫИХДЙЛОВСКАГО. 360' ныхъ. Попробуетъ человѣкъ и того, и пятаго, и десятаго, повернется и такъ, и этакъ—нѣтъ! все плохо —ну, и конецъ.... Согласитесь же сами, что вы хотѣли вздоръ сказать. Если я людей изъ этихъ закоулковъ гоню—значитъ отъ самоубійства отгоняю, а не то что... Тутъ Апостоловъ сразу оборвалъ и пообыкновенію такъ, что я немедленно понялъ, что задушевному разговору конецъ, что я для него—совсѣмъ чужой, далекій человѣкъ,. который имѣетъ полное право встать, поклониться и уйти, пожалуй, предварительно напившись чаю. Я такъ и сдѣлалъ. Впослѣдствіи вы увидите Апостолова ближе, а въ ожиданіи этого я боюсь, что очень неумѣло нарисовалъ вамъ его портретъ. Я даже знаю, въ чемъ именно состоять нѣкоторые недостатки моей убогой живописи. Вамъ, вѣроятно, Апостоловъ представляется человѣкомъ крайне холоднымъ и рѣзкимъ. Увлекшись, если можно такъ выразиться, отвлеченностью его натуры, я и нарисовалъ его слишкомъ отвлеченно. Рѣзокъ былъ его умъ, складъ его мысли, но не самъ онъ. Холоденъ онъ, пожалуй, былъ, но не всегда такимъ казался. Я разскажу случай. Однажды мы съ нимъ купались въ Кевѣ, за городомъ, въ открытомъ мѣстѣ, то-есть не въ купальнѣ. Онъ первый залѣзъ въ воду на столько, что она ему хватала по середину груди, а я сидѣлъ еще на берегу на камнѣ и курилъ папиросу. Мы болтали о чемъ-то. Вдругъ Апостоловъ страшно поблѣднѣлъ, вскрикнулъ, задрыгалъ ногами, потомъ кинулся къ берегу (онъ не плавалъ), споткнулся, кувыркнулся въ воду, опять вскрикнулъ... Думая, что съ нимъ сдѣлались судороги, я бросился на помощь. Но онъ уже опять стоялъ какъ слѣдуетъ, хотя все еще блѣдный и осматривадъ ступню правой ноги. — Фу, чортъ! говорилъ онъ, тяжело дыша: ракъ... Оказалось, что ему просто впился въ ногу потревоженный имъ ракъ. Мы много этому смѣялись, и помню, онъ разсказалъ мнѣ, что разъ на Волгѣ видѣлъ, какъкрестьянскій мальчишка впившемуся ему такимъ же образомъ раку преспокойно отгрызъ зубами преступную клешню и потомъ бросилъ и рака, и клешню назадъ въ воду. «Ну, какой-же я ему братъ?» сказалъ въ заключеніе Апостоловъ. Человѣкъ, дѣйствительно, довольно холодный, Апостоловъ былъ, однако, очень нервенъ, часто раздражался, не могъ равнодушно видѣть, какъ бьютъ животныхъ, а когда мы разъ за компанію затащили его
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4