357 ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. 358 жетъ быть его, Апостолова, братіей. Но и ему самому, «старшему брату», достается на орѣхи. Онъ —тунеядецъ, существованіе котораго позорно. Онъ не находитъ брата «ради меньшей братіи не только потому, что тамъ мракъ, невѣжество, косность, не только потому, что онъ выше ихъ, а и потому, что онъ ниже ихъ. А ниже ихъ онъ уже по одному тому, что стоитъ надъ ними. Тамъ, при всемъ нѳвѣжествѣ, есть разумный трудъ, польза котораго очевидна и трудящемуся, и другимъ. Здѣсь, даже при переполненной -знаніемъ головѣ, цѣль труда едва мерцаетъ вдали, да и то это можетъ быть не маякъ, а блудящій огонекъ. Тамъ среди мрака сіяетъ чистая совѣсть. Здѣсь, чѣмъ свѣтлѣе кругомъ, тѣмъ больнѣе совѣсть. Тамъ косность, но тамъ и сила. Здѣсь движеніе, но -здѣсь и безсиліе. «Старшимъ братомъ не хочу, ровней не могу» —такъ оканчивается рукопись. Не то, чтобы для меня были новы всѣ эти мысли. Какъ читатель знаетъ, я отчасти и самъ такъ думалъ. Но во мнѣ не было этой подкошенности. Самооболыценіе или разумная вѣра —пусть судитъ читатель, но мнѣ казалось, что можно быть «ровней», что можно быть даже «старшимъ братомъ», не будучи лидемѣромъ, что можно, наконедъ, быть просто братомъ, не считаясь старшинствомъ и меньшинствомъ. Этой вѣры Апостоловъ во мнѣ и не разбилъ. Но меня поразила его собственная личность, которую я тутъ только узпалъ вполнѣ. до ахиллесовой пятки включительно. Шутливое прозвище Шивы, которое осталось за нимъ съ легкой руки Кранца, очевидно, не годилось. Нѣтъ, это не Шива, это не то холодное, почти бездушное существо, преданное діалектикѣ, какимъ онъ иногда казался. Онъ— страдалецъ. Но какъ же можно жить, когда ни тутъ, ни тамъ нѣтъ брата, когда кругомъ чуждо не- только то, чего не жаль, а и то, о чемъ скорбишь и плачешь, и стонешь. Съ такимъ вопросомъ обратился я къ самому Шивѣ, возвращая ему рукопись. — Живу, хлѣбъ жую, —отвѣчалъ онъ. — Я къ вамъ въ душу не лѣзу, Матвѣй Матвѣичъ: не хотите—не говорите. Я только думалъ, что если вы сами дали мнѣ прочитать, такъ... — Такъ обязанъ и бесѣдовать о прочитанномъ? Извольте, я вотъ сейчасъ самоваръ поставлю, будемъ чай пить, будемъ и разговоры разговаривать. Онъ сходилъ въ кухню, вернулся съ самоваромъ и тутъ же, въ комнатѣ, наложилъ въ него изъ топившейся печки углей. — Ну-съ, —говорилъ онъ, устанавливая трубу на самоварѣ и садясь на корточки лицомъ къ печкѣ, спиной ко мнЬ: —спрашивайте... — Да я ужъ спросилъ... Еслибъ я такъ думалъ, какъ вы, такъ не сталъ бы, напримѣръ, къ тетеревятамъ ходить... Онъ быстро повернулся ко мнѣ, и мнѣ показалось, что лицо его вдругъ повеселѣло, хотя синіе очки и мѣшали видѣть выраженіе глазъ. — А накинули бы петлю на шею?—спросилъ онъ. —Нѣтъ, зачѣмъ жѳ? Вотъ вы отлично спросили, въ самую точку попали, зачЬмъ я къ тетеревятамъ хожу? (Я этого вовсе не спрашивалъ). Я и нѳ въ такія мѣста хожу. Тетеревята —народъ хорошій. Кранца своего они скоро совсѣмъ къ чорту пошлютъ. И это благодаря мнѣ. Зачѣмъ же я буду отъ добраго дѣла отказываться? — Я не то спрашивалъ, Матвѣй Матвѣичъ... — Знаю, знаю, Григорій Александровичъ, да ужъ очень я обрадовался, что вы въ такую точку попали. Видите ли что. Ничего я не совралъ въ этой штукѣ, которую вы прочитали. Такъ я думаю, такъ чувствую. Но вѣдь это моя личная исторія, ее никто на своей шкурѣ продѣлывать не обязанъ. Мнѣ скверно и, такъ я понимаю, хорошо быть не можетъ. Однако, знаете; коли привыкнешь жить, такъ сразу отвыкнуть какъто трудно , умирать не охота. Вотъ я и придумалъ лазейку: худо ли, хорошо ли языкъ у меня привѣшенъ, болтать я люблю. Дай же пойду трезвонить... — Я уйду, Матвѣй Матвѣичъ... — Да нѣтъ, постойте, я, вѣдь, серьезно говорю. Это вѣрно, что въ моемъ положеніи, то-есть, имѣя въ головѣ вотъ эту самую штуку, жить можно только при условіи дѣла, которое очень нравится и которое считаешь очень нужнымъ. Мнѣ бы слѣдовало собственно писать, да вотъ таланта про меня не отпущено Я и разговариваю. Э-э! вскипѣлъВульонъ, потекъ во храиъ, —вдругъ поребилъ себя Шива, закрывая самоваръ, изъподъ крышки котораго бурливо выбивался и брызгалъ кипятокъ. — Ну-съ, — продолжалъ онъ, хозяйничая, —дѣло житейское, всякая христіанская душа калачика проситъ и имѣетъ на него полнѣйшее право, да не всегда знаетъ, гдѣ онъ лежитъ. Я-то знаю, да не по желудку онъ мнѣ. Породы хотя не дворянской, а желудокъ имѣю совсѣмъ по формѣ, съ изжогами и несвареніями и всѣмъ прочимъ, хоть бы князьямъ Темкинымъ-Ростовскимъ—такъ и то впору. Но опять-таки говорю, это моя личная судьба. Для васъ, для другого, для пятаго, десятаго она не обязательна. Что же мнѣ остается дѣлать, когда я вижу кругомъ себя христіанскія души, которыя калачика
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4