53 . ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. 354 удачности реферата. Кранцъ своимъ, изощреннымъ въ дѣлѣ популярничанья, чутьемъ сразу понялъ это. — Ну, что же, господа? —сказалъ онъ, — не вытанцовывается у насъ сегодня бесѣда, да и поздно ужъ... Займемся программой слѣдующаго собранія: гдѣ ему быть? что дѣлать будемъ? Начались совѣщанія. Нибушъ, Апостоловъ и я не принимали въ нихъ участія; у насъ свой разговоръ шелъ. — Ловко вышло! —говорилъ экспансивный' Нибушъ. —А, вѣдь, это что-то на васъ тетеревъ намекалъ, про семибратовскія-то дѣла, а? — Да, сплетня, —сухо отвѣчалъ Апостоловъ, такъ сухо, что Нибушъ прикусилъ языкъ. Въ Апостоловѣ было что то звѣриное, не звѣрское замѣтьте, а именно звѣриное. Съ ручнымъ медвѣдемъ, наиримѣръ, или съ иной собакой, кошкой вы можете до поры до времени быть, какъ говорятъ нѣмцы, дан г §агайіЫісЬ, играть, ласкать, но въ извѣстную минуту звѣрь заставить, васъ держаться на почтительномъ разстояніи. Такъ и съ Апостоловымъ. Съ нимъ можно было болтать о всякой всячинѣ, болтать весело, за бутылкой вина, напримѣръ; онъ могъ разсказывать вамъ о своихъ разнообразныхъ похождеиіяхъ, выслушивать таковые же ваши разсказы. Словомъ, могло, повидимому, установиться полное сближеніе на почвѣ маленькихъ житейскихъ дѣлъ. Но, въ сущности, никакого сближенія не было. Вы чувствовали, что этотъ человѣкъ держитъ себя отъ васъ далеко, что вы ему вовсе ненужны и никогда не будете нужны, что ему ничего не стоитъ сію же минуту прекратить всякія съ вами сношенія. То же самое вы поневолѣ чувствовали, когда шелъ разговоръ о вещахъ серьезныхъ, когда онъ выкладывалъ вамъ, повидимому, свое задушевное. Его многіе уважали, но едва-ли многіе любили, хотя онъ былъ человѣкъ, въ сущности, добрый, готовый при случаѣ помочь словомъ и дѣломъ. Очень ужъ въ немъ самомъ мало любви было, то есть того непосредственаго чувства привязанности къ Ивану, къ Сидору, къ той или другой крови и плоти, которая обыкновенно называется любовью. У большинства людей, вѣдь, какъ бываетъ? Полюбился вамъ почему нибудь Нванъ, такъ вы или закрываете глаза на его слабости, или разукрашиваете ихъ, или любите его какъ есть цѣликомъ, со всѣми этими слабостями. Такой любви Апостоловъ совсѣмъ не зналъ (о любви къ женщинамъ теперь не говорю, то — особь статья). Я увѣренъ, что даже въ соСоч. Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО, Т. IV. кровеннѣйшихъ уголкахъ своей души онъ не зналъ слабости къ «родному человѣку» и безъ пощады рѣзалъ его ножомъ своей рѣдкой аналитической способности. Не только лестью, а и хорошимъ поступкомъ его подкупить было нельзя. Онъ какъ-то вообще людей любилъ, а къ Ивану и къ Сидору могъ питать сожалѣніе, снисхожденіе, уваженіе—все, что хотите, но не любовь. Иваиъ, Сидоръ это чувствовали и, разумѣется, тоже любить его не могли: отъ него холодомъ вѣяло. По кромѣ того, его немногіе и понимать могли. На первый взглядъ онъ представлялъ собою воплощенное безиристрастіе. Любую цѣльную, живую форму бытія, какъ она создалась природой и исторіей, онъ всегда готовъ былъ разложить на логическіе моменты. Онъ могъ это сдѣлать и съ самымъ близкимъ человѣкомъ, съ своимъ единомышленникомъ (хотя вполнѣ единомышленныхъ у него не было), и съ человѣкомъ, завѣдомо враждебнымъ. И таиъ, и тутъ онъ находилъ добро и зло, только въ различныхъ пропорціяхъ. Это-то и сбивало насъ съ толку. Такъ безстрастно рѣзать правыхъ и лѣвыхъ, такъ тщательно взвѣшивать слабости своихъ и крупицы достоинства какихъ-нибудь негодяевъ —это безиристрастіе казалось намъ слишкомъ утонченнымъ, ненужнымъ и непріятнымъ. Опять-таки отъ него холодомъ вѣяло. А между тѣмъ, безиристрастіе это вовсе не было тѣмъ, что называется объективизмомъ. Ивана, Сидора, правыхъ, лѣвыхъ Апостоловъ судилъ съ какой-то высшей точки зрѣнія, постоянно съ одной и той же, которая отнюдь не оправдывала безобразій на томъ основаніи, что они фактически существуютъ. Въ этомъ отношеніи онъ былъ даже, если хотите, очень пристрастенъ, потому что систематически гнулъ факты подъ теорію. Такая смѣсь личнаго безпристрастія съ систематическимъ пристрастіемъ тѣмъ болѣе ставила насъ иногда въ тупикъ, что выражалась въ отношеніяхъ не только къ отдѣльнымъ людямъ. Начать съ мелочей. Нванъ, Сидоръ, какъ бы, повидимому, близко ни подпускалъ ихъ къ себѣ Апостоловъ, чувствовали, что они ему вовсе ненужны. Онъ и устроился соотвѣтственно. Кошачьей привязанности къ мѣстности, свойственной не однѣмъ кошкамъ, а и очень многимъ людямъ, онъ совсѣмъ не зналъ. Петербургъ, Москва, Семибратовъ, Нарижъ —это ему было все равно. Въ ПетербургЬ онъ жилъ единственно потому, что имѣлъ хорошіе уроки математики (это была его профессія). Жилъ онъ на Загородномъ проспекгЬ въ маленькой квартирѣ, состоявшей изъ одной комнаты и кухни. Прислуги не держалъ: самъ печи топилъ, самъ сапоги чистилъ, самъ обѣдъ готовилъ, когда не обѣ12
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4