ж >1ІІ — Извините, господа, виноватъ, жадъ; я—сѳйчасъ, сейчасъ... Онъ прошедъ въ боковую комнату, откуда скоро вернулся, переодѣтый въ какой-то кургузый пиджачекъ. Дружески поздоровавшись со всѣми, а намъ въ особину сказавъ; «очень пріятно», Кранцъ сѣлъ въ концѣ стола и тотчасъ же приступилъ къ дѣлу. — Сегодня, господа, —началъ онъ— вашему вниманію предложится одно чрезвычайно важное явленіе въ русской литературѣ. Къ счастью, можно сказать, что это явленіе нрошлаго. Однако, не безвозвратно прошлаго . Надо быть насторожѣ. Да вы, впрочемъ, сами увидите. Я думаю, можно начинать; десятый часъ. Референтъ густо покраснѣлъ, откашлялся, расправидъ ладонью свою тетрадку, опять откашлялся и, наконецъ, началъ; «Отрицательное направленіе въ русской литературѣ». Сначала все шло, какъ слѣдуетъ, то -есть, какъ слѣдовало ожидать: печальныя заблужденія, неуваженіѳ къ наукѣ, къ искусству, къ великимъ представителямъ, и проч., и проч., Но вдругъ, рефератъ принялъ совершенно неожиданное тѳченіе. Молодой авторъ заговорилъ о «бурсѣ въ литературѣ». Онъ доказывалъ, что отрицательное направленіе, если не внесено, то упрочено семинаристами. Затѣмъ слѣдовали параллели между тѣмъ, что дѣлали семинаристы въ бурсѣ, и тѣмъ, что они дѣлали въ литературѣ. Въ бурсѣ, читалъ референтъ, они долбили свои учебники и тетрадки, не пытаясь вникать въ смыслъ; въ литературѣ они стали долбить извѣстнаго пошиба иностранныя теоріи, тоже не вникая въ смыслъ, чисто механически. Въ бурсѣ герои Помяловскаго, всѣ эти Тавли, Омеги, Гороблагодатскіе, Чабри «загибали другъ другу салазки >, «учиняли вселенскія смази», подчивали «съ пылу горячими> и т. п. Въ литературѣ они занимались тѣмъ же. Таковъ именно характеръ ихъ полемики. Таково же и ихъ отношеніе къ великимъ дѣятелямъ науки, искусства, политики; одинъ загибалъ салазки Маколею, другой Кавуру, третій учинялъ вселенскую смазь всей философіп, четвертый давалъ съ пылу горячихъ самому принципу искусства, пятый накидывался на Тургенева и т. д. Бурса ихъ учила одному—ненависти, отрицанію. Уважать самыя высшія проявленія человѣческаго духа они не могли, какъ нѣчто имъ совершенно чуждое и непонятное. А своею смѣлостью, почерпаемою въ собственной пустой , они увлекли и другихъ. Довольно долго читалъ на эту тему референтъ, иллюстрируя свое изложеніе эпизодами изъ «Очерковъ бурсы» Помяловскаго съ одной стороны, литературными эпизодами— съ другой. Тутъ были и остроты, и паѳосъ, но впечатлѣнія, на которое референтъ расчитывалъ, не было. Впечатлѣніе было непріятное. Большинство инстинктивно оцѣнило безтактность реферата, очевидно, грубонаправленнаго на новаго гостя. Я (и не одинъ я) нѣсколько разъ взглядывалъ на него, стараясь уловить на его лицѣ какоенибудь движеніе. Онъ сидѣлъ, согнувшись, и оглаживалъ пальцами правой руки свою бритую бороду, время отъ времени усмѣхаясь. Но, вообще —точно будто и не про него писано. Рефератъ кончился. Воцарилось молчаніе. Его прервалъ старшій Еранцъ. ' — Господа, то, что вы выслушали, гораздо важнѣе, чѣмъ можетъ показаться. Литературное направленіе, о которомъ шла рѣчь, похоронила сама жизнь (дѣло было въ концѣ шестидесятыхъ годовъ), но оно можетъ опять возродиться, оно и теперь существуем внѣ литературы... Я, вотъ, напримѣръ, имѣю извѣстія изъ семибратовской губерніи, изъ самаго Семибратова... Появился тамъ одинъ этакій разрушитель, въ нѣкоторомъ родѣ Шива. У самого идеаловъ никакихъ—ну, и пошелъ косить направо и налѣво. Кончилось разными непріятностями, между прочимъ, самоубійствомъ одной моло дой женщины. Я невольно почему-то взглянулъ на Аностолова и замѣтилъ, что онъ поблѣднѣлъ и еще плотнѣе сжалъ губы, но рука все такъ же оглаживала подбородокъ...) Значить, это дѣло не шуточное. Другой во ■ просъ—происхожденіе явленія. Тутъ можно спорить. Можетъ быть, референтъ не такъ поставилъ вопросъ, не такъ его освѣтилъ, можетъ быть, онъ и совсѣмъ ошибается. Будемъ бесѣдовать... Не угодно-ли кому-нибудь возражать? Всѣ молчали. — Ну, вотъ, вы, госнодинъ Апостольскій, —продолжалъ Кранцъ, —вамъ семинарскіе порядки лучше извѣстны... — Вы, вообще, имѣете обо мнѣ невѣрныя свѣдѣнія, —слегка дрожащимъ голосомъ и подчеркивая вообще, отозвался Апостоловъ. —Во-первыхъ. я не Апостольскій, а Апостоловъ. А во-вторыхъ... во-вторыхъ, впрочемъ, я въ семинарін никогда не былъ... — Но, судя по фамиліи... — Да, фамилія-то поповская, а въ семинаріи всетаки не былъ... Опять настало молчаніе, на этотъ разъ ужъ совсѣмъ и для всѣхъ неловкое. Очевидно было, что травля не состоится, и что Апостоловъ побѣдилъ безъ всякой травли. Молодежь, хотя бы и содержимая въ стоячей водѣ, въ массѣ —всегда молодежь, всегда сохраняетъ добрыя и великодушныя чувства. Всѣмъ было стыдно передъ Апостоловымъ, не говоря уже о сознаніи не-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4