349 ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. 350 знали, чего онъ стоить (даже и прозвище для него соотвѣтственное было: тетеревъ), и очень жалѣли юношей, погруженныхъ имъ въ стоячую воду, но по малому съ ними знакомству ничего иодѣлать не могли. Разъ, однако, Нибушъ случайно попалъ на одно изъ собраній и на другой день сообщилъ мнѣ, что встрѣтилъ тамъ «башку». — Это Кранца, что, ли? — Какой къ чорту Кранцъ! Кранца не было, а это какой-то Апостоловъ, Аностольскій... такъ что-то. Изъ семинаристовъ, должно быть. — Да откуда же онъ взялся? съ неба что-ли свалился? — Я и самъ спрашилъ: откуда вы, тетеревята, его взяли? Сами хорошенько не знаютъ. Пріѣхалъ недавно изъ провинціи откудато. Кто и ввелъ-то его, такъ и то ничего не знаетъ; познакомился, говорить, въ .вагонѣ, на желѣзной дорогѣ. Ну и взбудоражилъ же онъ тетеревята—хотятъ самому тетереву жаловаться. Самъ-то онъ два раза проманкировалъ, а тутъ и подоспѣлъ этотъ Апостольскій. Онъ мнѣ Бухарцова напомнилъ (Бухарцовъ тогда лежалъ уже на Волковомъ кладбищѣ). Маленько не дотянетъ противъ покойника, ну, а башка же всетаки... — Да чѣмъ же онъ тебя такъ пронялъ? — Не меня, братъ, я виды видалъ; тетеревята пронялъ. Я тебѣ говорю: Кранцу жаловаться хотятъ, что завелся <духъ отрицанья, духъ сомнѣнья>. Злятся, а сладить не могутъ... Чѣмъ онъ ихъ въ прошлый разъ донималъ, не знаю, а тутъ одинъ тетеревенокъ благородно такъ защищалъ протекціонизмъ, другой тоже благородно свободную торговлю отстаивалъ, а семинаристъ-тоэтотъ имъ: и протекціонизмъ, говорить —грабежь, и свободная торговля —опять же грабежь... Потѣха! пойдемь въ слѣдующій разъ, я пойду: хотятъ съ нимъ Кранца стравить... Нибушъ быль человѣкь увлекающійся, и первымь показаніямъ его, пока онъ не успѣлъ провѣрить своихъ впечатлѣній, довѣрять не слѣдовало. Но я всетаки заинтересовался и пошель. На этотъ разъ собраніе происходило въ квартирѣ самого Кранца, а умственную пищу предоставить должень быль его брать, студенть-филологъ, на тему «отрицательное направленіе въ русской литературѣ». Когда мы пришли, народа было уже достаточно—все молодежь. Хозяина, впрочемь, еще ждали, онъ быль въ засѣданіи какого-то дамскаго благотворптельнаго комитета, въ которомь состояль секретаремь. Нринималь гостей его братъ, онъ же—и референта, благообразный молодой человѣкъ нѣмецкаго формата. Посреди довольно большой комнаты стояль длинный столь, освѣщенный сверху большой лампой. Кругомь сидѣли гости, человѣкъ пятнадцать и пили чай. Шель смутный говорь. Поздоровавшись съ двумя - тремя знакомыми, Нибушъ указаль мнѣ на человѣка, одиноко стоявшаго въ углу у печки. Я, впрочемь, и безь указанія обратилъ бы на него вниманіе. Во-первыхь, онъ выдѣлялся уже тѣмъ, что стояль одинъ, во-вторыхь, онъ быль много старше остальной публики, такъ, по крайней мѣрѣ, казалось. Это быль худой, вѣрнѣе, сухой человѣкь средняго роста съ гладко выбритымь лицомь и темными, гладко причесанными волосами, въ которыхь пробивалась порядочная просѣдь. Продолговатое лицо было очень широко у висковь и очень узко внизу; тонкія губы были плотно сжаты; падь ними вылѣзалъ впередь большой сухой нось; глаза прятались за синими очками. Одѣтъ онъ быль чисто, даже щеголевато, фигуру имѣль стройную. Зачѣмъ этотъ человѣкъ здѣсь? —вотъ первое, что мнѣ пришло въ голову, до такой степени онъ быль здѣсь чужой. Нибушъ подошель къ нему, какъ къ знакомому, познакомиль и меня. Его онъ <назвалъ «господиномь Апостольскимь». — «Апостоловъ», —поправилъ тоть и быстро, съ неловкой улыбкой заговорилъ: — меня часто Апостольскимь называють, привыкли, знаете, что наши клерикальный фамиліи все больше на скій кончаются, на овъ, дѣйствительно, рѣже... Онъ остановился и, не выкуривъ еще папиросы, сталь закуривать объ нее новую. Мнѣ показалось, что онъ быль радъ, что къ нему подошли, заговорили. Должно быть, ему очень неловко было одному торчать, но говорить съ нами, собственно, было не о чемъ; мы же совсѣмъ незнакомы были. — А знаете, Апостоловъ, —сказалъ Нибушъ,—противъ вась тутъ комплота затЬянъ. Я мелькомь слышаль, что тетеревъ о васъ какія-то справки наводилъ... Что вы такъ смотрите? Да! вѣдь, вы тетерева не знаете. Кранцъ, Кранцъ, батюшка, нашь сегодняшній амфитріонъ. Онъ, шельма, на всякую пакость способень. Апостоловъ непріятно улыбнулся. Улыбка, вообще къ нему не шла, точно отъ природы ему было въ ней отказано. Подошелъ одинъ юноша, совсѣмъ еще розовый, съеле пробивающимся пушкомь на щекахъ. — Что вы, господа, стоите; вотъ стулья, —сказалъ онъ, ловко ставя передь нами три стула заразъ. Я поняль, что это была любезность Апостолову; только юноша не смѣлъ оказать ея ему одному. Послышался звонокъ, и сію же минуту торопливо вошель во фракѣ и бѣломь галстухѣ, съ портфеломъ подь мышкой, Кранцъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4