323 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 324 меньшее количество побочныхъ персонажей. Благорожденная и прекрасная дѣвица увлекается модными идеями. Этимъ гнусно пользуется мужчина небдагорожденный и—съ «мохнатымъ сердцемъ», какъ говоритъ ктото у Шекспира. Онъ уже готовъ облапить дѣвицу или ему это даже удается. Тутъ является на сцену мужчина благорожденный, тонкій знатокъ и цѣнитель всякой красоты, «эстетикъ», какъ его ругаютъ люди съ мохнатымъ сердцемъ. Онъ или удерживаетъ дѣвицу на краю пропасти, или, если дѣло уже непоправимо, становится въ красивую позу и болѣе или менѣе пространно и грустно восклицаетъ: о, времена! о, нравы! Не спорю, можетъ быть, подобные факты бывали— чего на свѣтѣ не бываетъ? Но дѣлать изъ нихъ шаблонъ, значитъ —лгать. Я вамъ рассказываю исторію, гораздо болѣе достойную обобщенія, насколько, разумЬется, могу судить по своему личному опыту, довольно большому. Мой благорожденный мужчина, Башкинъ, не въ примѣръ типичнѣе (не въ смыслѣ, разумѣется, художественной отдѣлки, которой похвастать не могу). Я видѣлъ ихъ не мало, и всякій разъ, когда я вижу подобнаго субъекта, преданнаго чистой красотѣ, когда онъ начипаетъ восторгаться во всеуслышаніе картиной, статуей, впдомъ, женской красотой, я въ извѣстный моментъ говорю себѣ: сейчасъ онъ начнетъ пакости выбалтывать. И я ни разу до сихъ поръ не ошибался. Что же касается моего неблагорождеинаго мужчины, Нибуша, то не знаю, удалось-ли мнѣ выбрать изъ его существа тѣ черты безконечной деликатности и мягкости, который сквозили изъ-подъ его пьянства и буйства. И это типично. Даже оставаясь въ предѣлахъ любовныхъ отношеній, посмотрите соотвѣтственныя страницы въ біографіяхъ, хоть тѣхъ же Помяловскаго и Рѣшетникова, и вы увидите. Частный фактъ столкновенія жажды свободной любви кающейся дворянки Сони съ упорнымъ зазывомъ къ законному браку со стороны разночинца Нибуша —тоже характеренъ. . . Не такъ, во всякомъ случаѣ, судила судьба. Наступилъ страшный, вѣчно памятный для меня день, вечеръ... Соня ходила по комнатѣ и стонала... Я сходилъ за акушеркой. Начались какія-то таинственный приготовленія, и меня выслали въ свою комнату. Сначала я сталъ, было, перелистывать какую-то книгу. Но вдругъ послышался страшный, за душу хватающій крикъ. Еще, еще и еще, съ промежутками, которые были то длиннѣе, то короче... У меня дѣтей не было, и потому я не знаю въ точности, что долженъ чувствовать мужъ, когда жена родитъ. Но, должно быть, это — нѣчто ужасное. Эти не жалостные, а жалкіе крики, въ которыхъ не отражаются ни ужасъ, ни отчаяніе и, вообще, никакая мысль и никакое чувство, кромѣ чувства невыносимой физической боли, такъ и на слушателѣ отзываются. Нѣтъ опредѣленной мысли о какой-нибудь опасности, нѣтъ яснаго, оформленнаго представленія тѣхъ страданій, который испытываются тамъ, за тонкой деревянной стѣной. Если есть что ясное, такъ это —сознаніе своего безсилія, возмутительное сознаніе своего положенія, какъ слушателя. Я понимаю порывъ той, вѣроятно, миѳической купчихи, которая половину публики въ театрѣ привела въ негодованіе, а другую разсмѣшила, крикнувъ изъ райка театральному герою, что театральный злодѣй, только что совершившій убійство, спрятался за дверью. Быть слушателемъ, когда воочію совершается страшная драма, только слушателемъ, не могущимъ ни на одну іоту, не то что измѣнить теченіе дѣлъ, а хоть чутьчуть облегчить страданіе —это ужасно, оскорбительно, невыносимо. Да и драма-то идетъ особенная: сила, съ которой помѣряться нельзя, сила стихійная, слѣпая, неумолимая и неотразимая, давитъ человѣка безвиннаго или, по крайней мѣрѣ, не больше виноватаго, чѣмъ слушатель мужескаго пола; давитъ такъ, что низводитъ его до уровня своей стихійности и слѣпоты, не оставляетъ въ нѳмъ, кажется, ничего человѣческаго, кромѣ способности ошущать боль и выразить ощущеніе безсмысленнымъ крикомъ. Но зажать уши нельзя: во-первыхъ, не поможетъ, а, во-вторыхъ, совѣсть не позволитъ. Я попробовалъ, но въ ту же минуту отдернулъ руки, потому что въ ту же минуту блеснула мысль, что малодушно и подло бѣжать даже звукового отраженія чужого страданія. Я затолкалъ себѣ въ ротъ носовой платокъ, чтобы не разрыдаться... Въ одинъ изъ промежутковъ между болями меня впустили къ Сонѣ; она лежала, блѣдная, обезсиленная, съ закрытыми глазами и, кажется, такъ же безъ мысли отдыхала, какъ за минуту передъ тѣмъ безъ мысли страдала. Я спросилъ, не нужно-ли доктора (уже раньше былъ объ этомъ разговоръ съ акушеркой, и она дала мнѣ на всякій случай адресъ), но акушерка, молодая и спокойно-самоувѣренная женщина, объявила, что все идетъ, какъ слѣдуетъ и кончится благополучно. Опять начались стоны, опять я заходилъ на цыпочкахъ (неизвѣстно для чего) изъ угла въ уголъ, опять заталкивалъ себѣ въ ротъ платокъ... И такъ—• не часъ, не два... Вдругъ ко мнѣ торопливо вошла акушерка. — Съѣздите за докторомъ... Ничего, ни-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4