17 ЖЕ РТВ А СТАРОЙ РУССКОЙ ИСТОРШ. 18 тесь въ это презрительное «этотъ господинъ изволилъ говорить», всмотритесь въ это курсивомъ напечатанное уінетающихъ, —и скажите, вѣрно ли передаетъ г. Кельсіевъ свой собственный разговоръ, веденный имъ еще въ то время, когда онъ «вѣрилъ въ Польшу». Работать надъ всѣми этими своего рода палимпсестами намъ нѣтъ никакой надобности. Приводить въ порядокъ воспоминанія и записки г. Кельсіева мы не будемъ, но реставрація нѣкоторыхъ пробѣловъ для нашей цѣли все-таки необходима. Поэтому мы напоминаемъ г. Кельсіеву пропущенный имъ фактъ—покаяніе по поводу военнаго патріотизма. Особенно горышхъ сѣтованій тутъ, вѣроятно, не было, потому что дѣло не успѣло зайти слишкомъ далеко, но было, вѣроятно, что-нибудь въ родѣ насмѣшки надъ самимъ собой. Такимъ образомъ исторія первыхъ лѣтъ общественной жизни г. Кельсіева получаетъ слѣдующій впдъ: онъ принимается за изученіе восточныхъ языковъ единственно по свойственному ему стремленію ко всему таинственному и загадочному; затѣмъ то же самое воображеніе его, развитое въ ущербъ другнмъ умственнымъ способностямъ, ищетъ для себя пищи въ военной славѣ, каковое стремленіе сплетается съ безсозпательнымъ патріотизмомъ; потомъ г. Кельсіевъ кается въ своемъ патріотизмѣ и увлекается отрицаніемъ и западничествомъ. Увлекается онъ ими не сознательно, а опять-таки благодаря все той же фантастичности и порыванію въ область загадочнаго, неизвѣстнаго, но кажущагося по своей таинственности чѣмъ-то великимъ. Оказывается, что однимъ изъ факторовъ, толкнувшихъ его въ ннгилизмъ, были «запрещенныя книги», т. е. не самыя запрещенный книги, а таинственность ихъ обстановки, —та самая таинственность, ради которой ему въ дѣтствѣ были одинаково милы и декабристы, и Каліостро. Соціалистическія теоріи, напримѣръ, манили его не потому, чтобы онъ когда-нибудь задумывался надъ судьбой рабочаго человѣка, —объ этомъ въ его воспоминаніяхъ не говорится -ни слова. Онъ добрался до всего того, что у насъ огуломъ скрещивается нигилпзмомъ, главнымъ образомъ, путемъ фантазіи, а не анализа, который игралъ тутъ роль второстепенную и, такъ сказать, запоздалую Свой первый иолитическій шагъ онъ сдѣлалъ совершенно безсознательно, единственно потому, что положеніе нолитическаго дѣятеля разукрашивалось его фантазіей и съ дѣтства влекло его къ себѣ своею поэтической обстановкой, что не мѣшало ему въ антрактѣ рваться къ поэтической обстановкѣ молодого воина. Въ одинъ прекрасный день, будучи въ Лондонѣ, онъ вдругъ ни съ того ни съ сего является въ наше генеральное консульство и объявляетъ, что не считаетъ себя русскимъ подданнымъ. Объ этомъ своемъ несообразномъ поступкѣ онъ самъ разсказываетъ такъ; «Никто меня не зналъ, ни во что я не былъ замѣшанъ, впереди мнѣ предстояла довольно недурная дорога, совершенно подходящая къ моей спеціальности, впереди все было свѣтло и даже завидно. Но я все бросилъ не только безъ всякой причины, не только безъ всякаго внѣшняго толчка, но даже иротивъ совѣтовъ и желанія редакторовъ «Колокола». —Зачѣмъ вы хотите быть эмигрантомъ? — спрашивали они меня. — Хочу работать. — Да работать въ Россіи лучше. Оставаясь на службѣ и живя въ средѣ русскаго общества, хоть бы въ той же Ситхѣ, вы сдѣлаете вдесятеро больше, чѣмъ отрѣзываясь отъ Россіи и оставаясь въ Лондонѣ. —■ И все-таки я останусь, потому что мнѣ есть многое что сказать, чего нельзя высказать въ Россіи. — Да что же именно? Уясните себѣ, для чего вы остаетесь, уясните себѣ, что вы хотите сказать. —■ Буду говорить о бракѣ, о христіанствѣ, о личности. — Но что же именно? Дайте себѣ подробный отчетъ. «Подробнаго отчета я себѣ дать не могъ и въ то же время не могъ не сдѣлаться эмигрантомъ: время было такое, такимъ воздухомъ вѣяло». Г. Кельсіевъ, очевидно, ошибается, хотя неправда его вполиѣ добросовѣстная. Въ его эмигрантствѣ повинны совсѣмъ не то время и совсѣмъ не тотъ воздухъ, на которые онъ ссылается. Оно было продуктомъ его личной исторіи, коренившейся въ томъ добромъ старомъ времени, которое породило сказочный міръ, гдѣ съ дѣтства жилъ г. Кельсіевъ, въ томъ добромъ старомъ времени, которое < пріучило его видѣть въ себѣ героя, думать о заговорахъ, о побѣгахъ изъ тюремъ, услаждать себя мыслью о смерти на плахѣ и мечтать о томъ, какъ будешь рисоваться въ обществѣ въ качествѣ иди общественнаго дѣятеля, или вездѣсураго, всевѣдущаго и до невозможности ловдагда спиратора». Замѣтьте, что ест^жтГдажеЗг0 N находилъ, что ему есть что-'сказать, чегск^ ѵ нельзя высказать въ Россіи, то^Ѳ^киѴ* незачѣмъ было идти въ консульство в^бъ- / являть о своемъ отреченіи. Онъ мосъ 6ц/ » себѣ смирно сидѣть и писать о ^ракЬ/рг личности, о чемъ угодно. Если салъ что-нибудь такое, что русскому подданному писать не нодобаетъ, дѣло сдѣлалось бы помимо его. Для него же онъ торопился?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4