317 ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. / 318 тутской —ужасно надоѣла>, —объяснила она. Въ-третьихъ, Василиса довела свое ухаживаніе за Соней рѣшитѳльно до предѣловъ смѣшного: готовила ей особое кушанье, водила ее съ лѣствицы подъ руки и т. п. Правда, это объяснялось нездоровьемъ Сони: у нея, въ самомъ дѣлѣ, показались признаки какой-то странной, непонятной для меня болѣзни, хотя она упорно не соглашалась пригласить доктора... Такъ прошло два, три, пять мѣсяцевъ. Разъ ночью не спалось мнѣ. Перепробовалъ всѣ средства: читалъ снотворныя книги, смотрѣлъ въ упоръ въ одну точку на стѣнѣ, перебиралъ въ памяти безразличныя происшествія —ничто не помогало. Въ Совиной комнатѣ шелъ негромкій говоръ. Я хотѣлъ уже крикнуть, чтобы не мѣшали спать, но заинтересовался и сталъ прислушиваться. — ... а свивальниковъ больше полдюжины не надо, —шопотомъ, наставительно оканчивала какую-то фразу Василиса. —Да говорить пеленать нехорошо; я въ книгѣ читала, есть такіе мѣшки, —возражала Соня. — Э, матушка, брось ты книжки эти! Слыхала и я тоже, да всего не переслушаешь. Не глупѣй насъ свивальники-то выдумали... — Послушай, Василиса, какъ онъ шевелится... слышишь? вотъ тутъ... — Это онъ пяточкой толкается, дитятко мое милое... Еще нѣсколько словъ, и я понялъ: Соня ждала ребенка... Вашкинъ! —ясно и быстро мелькнуло у меня въ головѣ; и вдругъ все стало, какъ на ладони. Кровь бросилась въ голову, въ виски застучало. — Соня! —крикнулъ я. Молчаніе и шорохъ. — Соня, можно къ тебѣ? — Что тебѣ, Гриша?—послышалось послѣ новаго молчанія, —я сплю. — Какъ спишь, когда съ Василисой разговариваешь? Ушей что-ли у меня нѣтъ? Я все слышу. Дрожа отъ волненія, я наскоро кое-какъ одѣлся и пошелъ къ Сонѣ. Василисы тамъ ужъ не было. Маленькая лампа едва освѣщала комнату. Соня лежала. — Я все слышу, —повторилъ я, подходя къ кровати. Соня притянула меня одной рукой, а другой обхватила за шею. Самъ не знаю почему, но вся моя мгновенная внутренняя сумятица разрѣшилась однимъ упрекомъ: Василиса знаетъ, а я ничего не знаю... Ледъ былъ сломанъ. Я узналъ Сонину тайну. Она любила Башкина, сошлась съ нимъ въ Курганихѣ, но затѣмъ, также случайно, какъ я сейчасъ, подслушала его разговоръ съ сыномъ генерала, закованнымъ въ броню крахмальныхъ воротничковъ и вѣчной идеи правды и справедливости. —Господи! есть же такіе скоты на свѣтѣ! — простонала на этомъ мѣстѣ разсказа Соня и залилась въ три ручья. Я не распрашивалъ, да она, конечно, и не могла бы пересказать. Должно быть, этотъ мерзавецъ и поклонникъ чистой красоты, въ интимномъ разговорѣ съ своимъ паскуднымъ пріятелемъ, цѣнплъ ее, какъ помпейскую древность, какъ старинную фарфоровую группу, съ' тою разницей, что здѣсь приходилось говорить о живомъ человѣкѣ, о живомъ тѣлѣ... При одной мысли о томъ, что могъ болтать этотъ гнусный языкъ, и что должна была пережить Соня, выслушивая эту гнусность изъ устъ любимаго человѣка, я приходилъ въ ярость. Но Соня самымъ рѣшительнымъ образомъ потребовала, чтобы, вопервыхъ, я не искалъ встрѣчи съ мерзавцемъ. и, во-вторыхъ, въ случаѣ нечаянной встрѣчи, даже не заикался о происшедшемъ въ Курганихѣ. Съ этихъ поръ вопросы о свивальникахъ пелепкахъ и прочемъ дебатировались уже въ моемъ присутствіи, и, признаться, дебаты эти мнѣ скоро далее надоѣли своей необычайною подробностью и неутомимостью дебатирующихъ. Соня и Василиса въ четыре руки шили всякую всячину для будущаго чедовѣка. Появилась акушерка... Надо было разсказать Вухарцову и Нибушу. Все равно, они скоро узнали бы, а отношенія наши были больше, чѣмъ пріятельскія, въ заурядномъ смыслѣ слова, и потому было бы просто нехорошо держать ихъ въ невѣдѣніи относительно такого важнаго событія. Я поѣхалъ къ Вухарцову и, къ счастью, засталъ у него и Нибуша. Вухарцовъ жилъ на Выборгской Сторонѣ, въ мезонинѣ маленькаго деревяннаго домика, низъ котораго былъ занять кабакомъ. Представьте себѣ довольно большую, но сырую, холодную и достаточно грязную комнату. Вдоль двухъ стѣнъ прибиты некрашенныя сосновыя доски, уставленныя книгами. Кромѣ того, книги на полу, книги на окнахъ, книги на кровати и подъ кроватью, на столѣ и подъ столомъ. У третьей стѣны примостилась желѣзная кровать о трехъ ногахъ, надъ которой былъ навѣшанъ на гвоздяхъ весь немногосложный, впрочемъ, гардеробъ и туалетъ Бухарцова. Возлѣ кровати —небольшой столъ и на немъ микроскопъ, еше какіе-то инструменты, заспиртованные препараты и проч. У двухъ оконъ стояло по столу: одинъ обыкновенный и даже недурной письменный, а другой большой кухонный. Письменный столъ былъ, однако, занять далеко не письменными только принадлеж-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4