15 СОЧШІЕШЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСКАГО. 16 и съ чего-жъ ему было проникнуться желаніемъ служить родной землѣ какъ-нибудь иначе? Какія тамъ были дѣятельности? Кропотливый трудъ ученаго, чиновника, скромная работа литератора, наконѳцъ трудъ физическій, —вс§ это такъ мизерно, такъ плоско, такъ мало выдается внередъ, раскрашено такими блѣдными красками, что ему, мечтавшему о блескѣ и величіи, трудно было помириться съ такой незавидной долей. Возможность служить отечеству при трубныхъ звукахъ, среди свиста пуль и въ пороховомъ дыму, у него отняли, и онъ такъ же быстро бросилъ свой патріотизмъ, какъ и ухватился за него, —опять засѣлъ за восточные языки. А когда сама жизнь вступила въ число писателей натуральной школы и продиктовала исторіи знаменитую трагикомедію въ духѣ этой школы,' —крымскую кампанію, г. Кельсіевъ, какъ теперь самъ утверждаетъ, проявилъ уже полнѣйшѳе отсутствіе патріотпзма. И таковы всѣ его увлеченія до вчерашняго. Какъ фантазеръ, онъ видитъ всегда только одну сторону дѣла, и именно ту, которая открываетъ поле для геройскихъ подвиговъ; какъ человѣкъ энергическій и глубоко честный, онъ отдается односторонне понятому имъ дѣлу весь, безъ остатка. Равновѣсіе нарушается, и онъ летитъ стремглавъ, проклинаетъ свое увлечете, предается отчаянію, а вдали уже мерцаѳтъ для него какая-нибудь новая приманка, —новое поле для геройскихъ подвиговъ; онъ хватается за него, разыгравшееся воображепіе опять мѣшаетъ ему разсмотрѣть всѣ стороны дѣла, а ухлопываетъ онъ опятьтаки себя всего. Г. Кельсіевъ горько кается за то увлеченіе, съ которымъ онъ, вмѣстѣ съ другими, нападалъ, послѣ крымскихъ неудачъ, на правительство, равно какъ и въ своемъ занадничествѣ и нигилизмѣ, которые доведи его до эмиграціи. Въ періодъ этого нигилизма онъ, вѣроятно, столь же горько каялся въ своемъ минутномъ военномъ патріотизмѣ. Но теперь, оглядываясь на свое прошлое, онъ умалчиваетъ объ этомъ покаяніи по очень естественной причинѣ. Онъ оглядывается въ извѣстномъ настроеніи, къ которому его ребяческій патріотизмъ подходитъ ближе, нежели его ребяческій нигилизмъ. Если бы онъ писадъ свои воспоминанія нѣсколько лѣтъ тому назадъ, они получили бы, разумѣется, совершенно иную окраску, и въ нихъ наиболѣе выдвинулись бы и получили бы наиболѣе, такъ сказать, праздничный, свѣтлый видъ увлеченія и нокаянія противоположнаго характера. Мы уже говорили о сбивчивости разсказа г. Кѳльсіева. Она объясняется очень просто. Г. Кельсіевъ пережилъ и передумалъ нѣсколько міросозерцаній. Вчерашнее замалевываетъ третьегодняшнее, сегодняшнее замалевываетъ вчерашнее. Но мѣстами изъ-подъ позднѣйшаго наслоенія выглядываетъ клочокъ предыдущаго, которое, въ своей общности, уже давно улетучилось изъ головы г. Кельсіѳва. Вотъ примѣръ. «Не въ Россіи же намъ искать было истины и разрѣшенія всякаго рода загадокъ, —говорить авторъ воспоминаній, —не въ Домострой же намъ пускаться, не по Кормчей же устраивать жизнь и не справляться же о государственномъ правосудіи и неправосудіи въ Судѳбникахъ и въ Уложеніи». —Вы видите, что это говоритъ западникъ и нигилистъ, и говоритъ искренно. Но г. Кельсіевъ уже отрекся отъ западничества и нигилизма, и тутъ же дѣлаетъ такую приписку поздиѣйшей формаціи; «Если бы въ самомъ дѣлѣ въ этихъ Домострояхъ, Кормчихъ, Судебникахъ и Уложеніяхъ заключались какія-нибудь великія истины и если бы изъ нихъ и можно было позаимствоваться уроками для будущаго и разъясненіями для настоящаго, мы не обратились бы къ нимъ по той весьма простой причинѣ, что эти почтенный произведенія ума и сердца человѣческаго не только никакой репутаціей на Западѣ не пользуются, но извѣстпы тамъ менѣе Магабгараты и законовъ Ману. Не знаютъ на Западѣ, стало быть, вниманія не заслуживаете». —Здѣсь слышится еще насмѣшливое отношеніе къ Домостроямъ и Кормчимъ, но достается уже и западничеству. А дальше ужъ совсѣмъ въ новомъ духѣ идетъ. Бываетъ и наоборотъ, что старое, уже пережитое и сданное въ архивъ, подкрашивается повымъ. Разсказываетъ, напримѣръ, г. Кельсіевъ о томъ, какъ онъ разговаривалъ съ однимъ евреемъ. Разговоръ происходилъ тогда, когда г. Кельсіевъ еще свѣрилъ въ Польшу» и полагадъ, что «евреямъ при польскомъ правитедьствѣ будетъ легче, чѣмъ при пашемъ». И тѣмъ не мснѣе, г. Кельсіевъ ухитряется передать свою бесѣду съ евреемъ такимъ образомъ: < — Да, отвѣчалъ я, вотъ незадолго до моего отъѣзда я былъ въ Лондонѣ на одномъ польскомъ митингѣ, гдѣ слышалъ между прочимъ оратора еврея, уроженца Виленской губерніи. Зачѣмъ онъ попалъ въ Апглію, я не знаю; но этотъ господин?, изволилъ говорить, что евреи такіе же граждане земли польской, какъ сами поляки, и что если бы поляки не оскорбляли ихъ, а искренно признали ихъ своими братьями, то еврейская молодежь точно также взяла бы ружья и косы и отправилась бы избивать и изгонять русскихъ, угнетающих?, (курсивъ въ поддинникѣ) польскую народность» (Галичина и Молдавія, 216). Здѣсь 1е Іог іаіі 1а шизідие. Всдушай-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4