285 въ перемежку. 286 Недавно, совсѣмъ на-дняхъ, я встрѣтилъ Башкина. Долго мы передъ тѣмъ съ нимъ не видались, на что были особенный причины, ниже увидите - какія. Да и въ этотъто разъ встрѣча вышла " очень странная. Измученный жарой, я ирисѣлъ къ одному изъ тѣхъ столиковъ, которые Доминикъ выставдяетъ лѣтомъ на улицу, и пилъ пиво подъ якобы тѣнью чахлыхъ сиреней въ кадкахъ. У сосѣдняго столика сидѣли три человѣка, изъ которыхъ одинъ говорилъ мягко, лѣниво, но громко, спокойно и увѣренно. Онъ сидѣлъ ко мнѣ задомъ, но голосъ его былъ слишкпмъ знакомъ. Это былъ Башеинъ. Собесѣдники его были совсѣмъ молодые люди, мнѣ незнакомые. — Бы меня извините, господа, говорилъ Башкинъ: —но право вы какіе-то сухари нынче стали. Васъ, не то, что картиной или статуей, а и красивой женщиной не проймешь. Писаревъ, по крайней мѣрѣ, ругалъ Пушкина, грубо, наивно, по-дѣтски, но всетаки значитъ признавалъ въ немъ силу. А вы... помилуйте, вы даже говорить о Пушкинѣ не станете! Виноватъ, я знаю, что вы хотите сказать, —мягко остановилъ онъ одного изъ молодыхъ людей: —я не отрицаю благородства вашихъ стремленій: они стары, какъ міръ, и всегда такими были. Но видите- ли, въ чемъ дѣло: сухо ужасно все это, сухо, жестко, угловато. Это я въ вашихъ же интересахъ... Вы свое собственное дѣло въ скелетъ какой-то обращаете, снимаете съ него все мясо, всю красоту — ну, и пугаете только людей. Скелетъ никогда ничего не сдѣлаетъ, именно потому, что онъ —скелетъ, мертвецъ. Въ этомъ смыслѣ Тургеневъ правъ, что Венера Милосская несомнѣннѣе принциповъ 89 года. Да вотъ посмотрите... Башкинъ мотнулъ головой на проходившихъ мимо солдатъ съ музыкой. — Вотъ вѣдь, не будь музыки, эти молодцы не были бы такими молодцами. —Онъ самъ засмѣялся своей мысли. —А, баронъ, Ьощоиг... Башкинъ сдѣлалъ граціозный привѣтственный жестъ рукой по направленію къ офицеру, сопровождавшему солдатъ верхомъ. Офицер7> съ длинными рыжими усами поманилъ его къ себѣ; онъ подошелъ, и они объ чемъ-то дружески пошептались. А (1ешаіп, крикнулъ офицеръ и затрусилъ впередъ, а Башкинъ вернулся на скамейку. — Да, господа, сухари, сухари, —началъ онъ опять. Но тутъ я не выдержалъ и сдѣлалъ глупость. Взглянувъ на эту красивую рожу, я почувствовалъ, какъ кровь прилила мнѣ къ сердцу, и совершенно машинально спросилъ дрожащимъ голосомъ: — И Соня—сухарь? Всѣ трое съ недоумѣніемъ на меня оглянулись, Башкинъ поблѣднѣлъ и нѣсколько секундъ смущенно смотрѣлъ на меня своими красивыми глазами, въ углахъ которыхъ успѣли уже обозначиться порядочный «лапки». Онъ растерялся, что съ нимъ случалось чрезвычайно рѣдко. — А, Григорій Александровичъ! —выговорилъ, онъ, наконецъ, очень неловко, но руки мнѣ не протянулъ и хорошо сдѣлалъ, потому что иначе вышелъ бы еще пущій скандалъ. Я, не отвѣчая на привѣтствіе, повторилъ свой нелѣпый вопросъ. Но Башкинъ уже успѣлъ оправиться. — Я не говорю о частныхъ случаяхъ, — сухо сказалъ онъ. —Эй, человѣкъ! получите... Всѣ трое поднялись и пошли по Невскому. Молодые люди нѣсколько разъ на меня оглядывались, а я сидѣлъ, какъ прикованный, съ безсильнымъ бѣшенствомъ сжимая ручку пивной кружки. Эта смазливая дрянь, который хотѣлъ оскорбить мою Соню и отскочилъ отъ нея, самъ оплеванный и униженный, этотъ нераскаянный болтунъ смѣетъ насъ называть сухарями! Онъ почти серьезно увѣренъ, что тѣ, кто не умиляется надъ фарфоровыми и помпейскими древностями—совсѣмъ пропащіе, а главное, черствые люди. А между тѣмъ, онъ видѣлъ, онъ знаетъ... Но очи даны ему затѣмъ, чтобы не видѣть, а уши, чтобы не слышать. Помимо моихъ отношеній къ Башкину, помимо самой его личности, въ его оцѣнкѣ я явственно различалъ нѣчто общее, типическое. И какъ ни добросовѣстно стараюсь я теперь взвѣсить гирю личнаго раздраженія, но вполнѣ сознаю, что не она выдавила изъ меня нелѣпый вопросъ, брошенный мной Башкину. Вы, конечно, сами слыхали или читали отзывы, подобные мнѣнію Башкина. Они очень обыкновенны —иногда помягче, иногда пожестче, иногда полиберальнѣе, иногда покруче; но всегда съ одною и тою же сердцевиной и почти всегда съ тѣмъ же видомъ сожалѣнія и сочувствія. И знаете что: это-то и противнѣе всего, эта мина сожалѣнія и сочувствія. Она устраивается, повидимому, съ тѣми же цѣлями, съ какими строятся мосты: для соединенія праваго и лѣваго берега рѣки. Мы отказываемся идти по этому мосту великодушія и сочувствія —■ такова ужъ наша суть, наша характеристическая черта, съ исчезповеніемъ которой исчезаемъ и мы, а насъ за это обзываютъ черствыми сухарями, скелетами. Люди думаютъ, что имѣютъ дѣло съ какою-то обнаженностью, и имъ становится неловко, почти стыдно, за обнаженныхъ конечно. И до извѣстной степени они правы фактически. Обнаженность не обнаженность, а ужъ тѣхъ <ста ризокъ>, который поминаются въ за-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4