13 ЖЕРТВА СТАРОЙ РУССКОЙ ИСТОРШ. 14 отрицать, и пріучила насъ въ то Жѳ время сначала къ психическому, а потомъ и къ соціальному анализу. Бочка пороху была готова, стоило бросить искру, и искра эта не заставила себя ждать: крымская война грянула! > Здѣсь оканчивается періодъ дѣтства г. Кельсіева. Какъ разъ къ началу крымской кампаніи онъ кончилъ курсъ въ коммерческомъ училищѣ. И отсюда начинается рядъ смѣвяющпхъ другъ друга, взаимно исключающихъ увлеченій и покаяній. Вступилъ г. Кельсіевъ въ жизнь, въ интеллектуальномъ отношеніи, какъ его мать родила. Никакой болѣе или менѣе твердой опоры у него не было, —ни научной подготовки, ни сильно развитого соціальнаго чувства, ни знанія общества и его нуждъ; словомъ, ничего такого, что бы могло послужить вѣхами на его жизненномъ пути. Не было у него подъ ногами никакой почвы, и стоялъ онъ отъ всего, что волнуетъ живыхъ людей, далеко, далеко, въ заоблачномъ мірѣ фантазіи. Натуральная школа только скользнз гла по его уму и не могла поколебать основную фантастическую закваску. Въ другихъ борьба между нашимъ литѳратурнымъ мистицизмомъ и романтизмомъ съ одной стороны и натуральной школой съ другой —не могла долго тянуться. Всѣ, кто способенъ былъ понять новое «вѣяніе>, какъ выразился бы А. Григоръевъ, должны были сразу ухватиться за него, какъ за якорь спасѳнія, они должны были сдѣлать скачокъ, потому что и сама натуральная школа была гигантскимъ скачкомъ. Г-на Кельсіева натуральная школа, быть можетъ, даже заставила еще крѣпче ухватиться за міръ ходуль и сусальнаго золота, хоть онъ и говорить, что « нонималъ всю вопіющую ложь романтизма». И это совершенно понятно, потому что новое міросозерцаніе стояло въ слишкомъ рѣзкой противоположности къ этому небывалому, но чудному міру, которымъ г. Кельсіевъ успѣлъ уже насквозь пропитаться; между ними не было никакого перехода, никакой постепенности, которая могла бы пріучить г. Кельсіева смотрѣть на вещи иначе. Его изъ-подъ горячаго крана прямо посадили подъ холодный,—ощущеніе въ высшей степени ненріятное, болѣзненное, и ему жаль было своихъ мишурныхъ героевъ. Но онъ переросъ ихъ, возврата къ нимъ уже не было, а фантастическая закваска осталась и требовала себѣ пищи. Пища нашлась, разумѣется. Оиредѣленныхъ стремленій у г. Кельсіева не было никакихъ. Онъ сталъ заниматься восточными языками, но не въ силу пониманія ихъ значенія, не въ силу сознательной потребности, а «вслѣдствіе своего общаго мистическаго и фантастическаго настроенія». Началась крымская кампанія, и г. Кельсіевъ пожелалъ поступить въ военную службу. <Мнѣ мечталось быть юнкеромъ, офицеромъ, говоритъ онъ, итти съ своимъ войскомъ на батарею, на приступъ. Мнѣ казалось, что я могъ бы оказать чудеса храбрости». Г. Кельсіевъ объясняетъ такое свое настроеніе патріотпзмомъ и народною гордостью. Но едва-ли не вѣрнѣе объяснить его тою же фантастичностью и разнузданностью воображенія, хотя и патріотизмъ могъ тутъ играть нѣкоторую не важную роль. Г. Кельсіеву хотѣлось подвиговъ, славы, хотѣлось явиться передъ обществомъ и передъ самимъ собой увѣнчаннымъ лаврами или даже картинно умереть на полѣ битвы. Но онъ настолько уже выросъ, что долженъ былъ для него существовать и вопросъ: за что умереть? Отвѣтъ подсказалъ исторический моментъ; за Россію! И г. Кельсіевъ сдѣлался патріотомъ. Въ военную службу онъ однако не поступилъ. На другой день послѣ того, какъ онъ уже написалъ прошеніе о принятіи его на военную службу, вышло распоряжение, чтобы всѣхъ вольноопредѣляющихся и вообще новичковъ не пускать въ дѣло, а оставлять въ резервѣ. Умереть картинно на полѣ битвы, воротиться со щитомъ иль на щитѣ не представлялось, значить, возможности. И г. Кельсіевъ отъ военной службы отказался. Ясно, что патріотизмъ стоялъ у него не на иервомъ планѣ. Здѣсь, впрочемъ, сказалось и другое качество г. Кельсіева, —онъ не можетъ отдѣлить слова отъ дѣла. Г. Кельсіевъ—■человѣкъ увлекающійся и энергжческій. Если онъ предается чему-нибудь, то предается цііликомъ и беззавѣтно. Въ этомъ его оправданіе и глубокое несчастіе. Эта цѣльность, вмѣстѣ съ его фантастичностью, именно и бросаетъ его отъ одного увлеченія къ другому, противоположному; и въ странномъ сплетеніи этихъ двухъ качествъ лежитъ ключъ къ объясненію всей его пестрой жизни. Г. Кельсіевъ жаждалъ дѣятельности, и дѣятельности не обыденной, а такой, въ которой можно было бы явиться героемъ; драпировка и аксессуары были ему нужны, а до направленія и цѣли этой дѣятельности ему дѣла не было. Направленіе и цѣль опредѣлились помимо его выбора. Но разъ они опредѣлились, онъ уже сталъ искреннимъ патріотомъ, и ему уже не просто картинно умереть хотѣлось, а картинно умереть за отечество. Благодаря фантастически-героическимъ наклонностямъ, его внезапно вспыхнувшій патріотизмъ прпнялъ очень узкое теченіе. Казалось бы, что вѣдь отечеству можно служить и не саблей только, а г. Кельсіеву какъ будто предстояла дилемма: или военный патріотизмъ или никакого. Да
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4