279 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАШГОВСКАГО. 280 Я Яи І|| |Н ■СЭ!::! ІІ Г НйД*! | , ІІ1 Дог?;' шіііі 51 •• | ІН ІІвйИІ' 'ч Уі ІІІІ іші ■Ш Іи'і И'| >Ш№' * ; 1||1 |Р • ІІЦ тліі' ■ і іі 1 11 І№ ІІІ* в Другіе напротивъ исходили изъ своего дичнаго дѣла, изъ сознанія своихъ собственныхъ грѣховъ, требующихъ искупленія. Здѣсь-то будущій художникъ и найдетъ своихъ гѳроевъ. Личное благополучіе, какъ принцииъ, есть штука, конечно, очень, какъ бы сказать... мѣщанская, что-ли. Стремленіе къ личной чистотѣ и соотвѣтственноѳ нокаяніе —штука старая и давшая искусству, кажется, уже все, что съ нея взять можно. Но чувство личной отвѣтственности за свое общественное положеніе —есть тема новая и почти нетронутая. Это чувство двигало и Бухарцова, и Далматова. Конечно, тутъ очень различныя комбинаціи возможны. Я знавалъ, напримѣръ, такихъ людей, которые въ жизни не сбивались съ пути, но постоянно брюзжали и ворчали на собственную совѣсть, не дающую покоя и мѣшающую отдаться всякимъ инстинктамъ—очень любопытный типъ. Знавалъ и такихъ, которые сбивались совсѣмъ незамѣтно и, очутившись въ сущности при одномъ, чисто мѣщанскомъ личномъ, благополучіи, продолжали думать, что они совсѣмъ не сбились. Чувствую, что выражаюсь неясно, но можетъ быть, потомъ, на примѣрахъ, дѣло выяснится. Я вамъ разныхъ людей покажу, какъ съумѣю: кого словами разскажу, кого воочію представлю. Однако, и старыхъ шаблоновъ красоты бросать не слѣдуетъ. Въ нихъ есть кое-что истинно и еще надолго прекрасное, особенно если и въ нихъ сдѣлать маленькую передвижечку. Вотъ, напримѣръ, такая тема: мать, убаюкивающая ребенка. Тема очень старая. Привычный, набившій руку художникъ въ нѣсколько минутъ набросаетъ вамъ картину: мать, блондинка или брюнетка, пользующаяся или пепользующаяся супружескимъ счастіемъ, лѣтомъ на крыльцѣ помѣщичьей усадьбы, или зимой въ бѣдной, но уютной комнаткѣ, съ радостными или горестными мыслями, баюкаетъ ребенка, Слабымъ или сильнымъ, но пріятнымъ сопрано или контральто она ноетъ Ьѳгдеігзѳ или колыбельную пѣсню г. Майкова, положенную на музыку г. Рубцомъ, или такъ какой-нибудь, подслушанный у няньки мотивъ. Право, кажется, я всѣ возможный комбинаціи иеречислилъ. Но очевидно, что только очень большое мастерство изложенія можетъ спасти дальнѣйшія варіаціи этой темы, и самъ художникъ будетъ скучать, выбирая ихъ. А я бы вотъ какъ постуиилъ. Я бы отнялъ у матери и сопрано, и контральто, и вообще всякій голосъ, слухъ и всякіе мотивы. Я бы заставилъ ее нескладнымъ голосомъ пѣть какой-нибудь совершенный вздоръ, безсмысленный наборъ словъ въ невозможныхъ склоненіяхъ и спряженіяхъ. Я бы заставилъ окружающихъ смѣяться надъ ея пѣніемъ, хотя бы и добродушно, а она пусть, не смущаясь, мѣрно ходить изъ угла въ уголъ, качаетъ ребенка и тянетъ свою нескладицу: «золотую мою сыночку, бѣлую березочку, голубую кошечку, байбай-бай> и т. п. Можетъ быть я и преувеличиваю, но мнѣ кажется, что одна эта черточка, комическая и трогательная вмѣстѣ, способна въ рукахъ художника возбудить новый интересъ въ читателѣ, которому давно пріѣлпсь описапія матери, убаюкивающей ребенка. А между тѣмъ, весь смыслъ этой маленькой черточки только въ томъ и состоитъ, что она сильнѣе другихъ налегаетъ на материнскую «повинность». Не велико дѣло —убаюкивать ребенка пріятнымъ контральто или сопрано: ребенокъ заснетъ самъ-собой, а кромѣтого, прохожій остановится, послушаетъ, мужъ полюбуется голосомъ «звошшмъ и ласковымъ», да и самой весело. Среди этихъ разнообразныхъ и все пріятныхъ обстоятельствъ, еще неизвѣстно, насколько дѣло вашего ребенка совиадаетъ съ вашимъ личнымъ дѣломъ. А вотъ вы попробуйте пѣть безъ голоса, возбуждать насмѣшки, оскорблять эстетически развитое ухо и всетаки пѣть —тогда будетъ видно. Я понимаю, что это черточка мелкая, ничтожная, и привелъ ее такъ, къ слову. А ежели я къ ней и пристрастенъ можетъ быть, такъ потому, что этотъ образъ безголосой матери мнѣ очень близокъ. Такъ пѣвала моя бѣдная Соня, и я, грѣшный чоловѣкъ, смѣялся надъ ея пѣніемъ и «голубой кошечкой», да и мудрено было не смѣяться. Но что всетаки это трогательно было и достойно хорошей кисти—это вѣрно. Это я далеко впередъ забѣжалъ. Пока еще ни одно облачко не сгустилось надъ головой Сони. Она сидитъ у меня, свѣжая, не помятая жизнью, веселая, какъ птица, выпущенная изъ клѣтки. Бухарцовъ тотчасъ же ушелъ, и мы остались вдвоемъ. Разговора нашего передать нѣтъ никакой возможности. Да и не разговоръ это былъ, а чортъ знаетъ что, потому что мы другъ друга почти не слушали, перебивали, цѣплялись за отдѣльныя слова, хохотали. Соня высыпала передо мной, какъ горохъ изъ мѣшка, груду институтскихъ воспоминаній, впечатлѣній дороги въ Петербургъ и наблюденій надъ Анной Сергѣевной (генеральшей Темкиной), которая въ качествѣ жены опекуна взяла ее къ себѣ изъ института. Она съ особеннымъ удовольствіемъ вспоминала какую-то классную даму и какого-то учителя, которые помогли ей «развиться». Хотя я очень іѵ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4