277 ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. 278 | Онъ только сбрасывадъ съ души своей тяI' жесть. Или вотъ то же Далматовъ. Его можно художественно двоякимъ, даже троякимъ образомъ обработать. Романиста, въ родѣ г. Стебницкаго, сдѣлаетъ изъ него, пожалуй, нѣчто въ родѣ каторжника и во всякомъ случаѣ бахвала, глупца, жертву разныхъ зловредныхъ постороннихъ явленій, заставить его жалѣть о поведеніи съ крестьянами и потребуетъ, чтобы въ бѣдности онъ і оказался нечиста на руку. Объ этомъ жаіг-" рѣ я ничего не имѣю сказать. Благонамѣренные изобразители «новыхъ людей> и «молодого поколѣнія» сдѣлаютъ изъ Далматова <героя», сознательно приносящаго жертвы, благодѣтедьствующаго, освобождаю- ^ щаго и т. д. Надо имѣть много таланта, чтобы это не вышло ходульно, но и при болыпомъ талантѣ это всетаки будетъ мотивъ старый и порядочно пріѣвшійся, это будетъ всетаки ветхій Адамъ, хотя и симпатичный; старый образецъ или шаблонъ красоты. Можно иначе изобразить Далматова. Можно представить дѣло такъ (какъ оно навѣрное и было въ дѣйствительности і, что онъ никого не благодѣтельствуетъ, никакихъ жертвъ не приноситъ, а только и занята усмиреніемъ своей собственной бунтующей совѣсти. Пусть воочію развертывается и облекается плотью и кровью весь прекрасный формулярный списокъ Дадматова, пусть всѣмъ читателямъ будетъ ясенъ его героизмъ, і- во пусть самъ онъ дѣлаетъ свое личное дѣло. Повидииому, тута всего одну маленькую передвижечку въ старомъ шаблонѣ красоты надо сдѣлать. Но сдѣлайте ее—и васъ обдастъ ароматомъ совершенно новой красоты. Вы скажете, можетъ быть, что такимъ образомъ освящается начало собственнаго благоиолучія, какъ говорятъ обыкновенно, эгоизма. Нѣтъ, зачѣмъ же. Искусство есть своего рода гласный нравственный судъ. Оно освѣщаетъ свой матеріалъ такъ или пначе и, значить, освѣщаетъ въ немъ то или другое, но прежде всего оно должно имѣть и всѣмъ показать свой матеріалъ. Матеріалъ этотъ долженъ постоянно обновляться, какъ обновляется жизнь, изъ которой онъ черпается. И самый характерный для нашего времени матеріалъ есть разладъ совѣсти съ жизнью. Искусствомъ онъ пока затронута только чуть-чуть. (Я могъ бы все по пальі цамъ пересчитать). Онъ имѣетъ, вѣроятно, скромныхъ Пименовъ, которые, вотъ какъ ' я, сидя у себя въ кельѣ, ведутъ свою безъпскусственную лѣтонись. Но въ самомъ скоромъ времени, можетъ быть, завтра, должна появиться художественная его обработка. ВудущШ художникъ отнюдь не взглянетъ на свой матеріалъ, какъ на старый только разладъ идеала съ дѣйствительностью, а какъ на совершенно ясную, спеціальную, опредѣленную его форму, именно какъ на разладъ совѣсти съ жизнью. Это далеко не одно и то же. Какой-нибудь гамлетизированный поросенокъ можетъ, во имя чрезвычай но высокаго идеала, несоотвѣтствующаго дѣйствительности, приходить въ отчаяніе, кокетливо «складывать на пустой груди ненужный руки»; можетъ даже бороться съ дѣйствительностью, но съ полнымъ созааніемъ своихъ многообразныхъ преимуществъ передъ простыми смертными, своего величія. Все это можетъ продѣлывать даже не гамлетизированный поросенокъ, а настоящш человѣкъ; но во всякомъ случаѣ, это —старый типъ, исчерпанная тема. Для созданія новой темы, поросенокъ долженъ весь проникнуться той мыслью, что онъ—дѣйствительно поросенокъ, хотя и съ чрезвычайно нѣжнымъ, бѣлымъ, жирнымъ мясомъ; не любоваться этимъ мясомъ онъ долженъ, не выставлять его, въ какомъ бы то ни было смыслѣ, на показъ, а, напротивъ, терзаться имъ. Если онъ неспособенъ на это, такъ и чортъ съ нимъ, пусть остается поросенкомъ, на ходули его во всякомъ случаѣ не зачѣмъ ставить. Настоящій же человѣкъ (въ смыслѣ новой тэмы) и самъ на ходули не полѣзетъ. Всѣ его преимущества передъ простыми смертными, въ чемъ бы они ни состояли, должны его тяготить, его должна за нихъ грызть совѣсть, и потому, дѣйствуя въ извѣстномъ направленіи, онъ будетъ дѣлать свое собственное дѣло. Много разнаго люда видалъ я на своемъ вѣку, много размышлялъ о людяхъ, и—повѣрьте моей опытности —если человѣкъ говоритъ; «я хочу приносить пользу», <я пожертвую собой общему благу», <я хочу благодѣтельствовать человѣчество или родину, или какой-нибудь околодокъ», если онъ говоритъ это даже вполнѣ искренно, такъ это еще ровно ничего не значитъ. Трудно выразить благороднѣйшую задачу жизни какими-нибудь другими общими формулами, и пылкая молодежь всегда говоритъ эти слова. Въ этомъ еще ни бѣды нѣтъ, ни радости. Припоминая весь рядъ людей, съ которыми меня сталкивала судьба, я вижу, что почти всѣ они говорили; я пожертвую, я хочу приносить пользу и т. п. Но одни ставили на первый планъ свои, иногда (конечно, рѣдко), дѣйствительно болыпія достоинства и отъ нихъ уже спускались къ интересовавшему ихъ дѣлу, которое выходило, такимъ образомъ, дѣломъ чужимъ, только по великодушію, по благородству души признаваемымъ за свое. Очень все это большею частью искренно было, кое-кто даже пострадалъ, но всетаки крайне непрочно. Дрянь потомъ изъ этихъ людей выходила иногда ужасная.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4